— Так далеко от места, где нашелся король? Но ведь резиденция господина принца всегда кишит шпионами, а сохранить инкогнито ребенка необходимо во что бы то ни стало! Как же…
— Разве не вы мне только что сказали, что собирались доверить ребенка именно ему?
— Собирался, но сделал бы это тайно. И речи не могло быть о том, чтобы свалиться как снег на голову посреди бивуака, растрезвонив правду о ребенке. Опасности, подстерегающие его за границей, почти так же велики, как и на французской земле.
— Непонятно почему… — словно нехотя произнес кардинал.
— Вам действительно непонятно? Значит, Вашему Преосвященству неизвестно, что Ее Величество королева, упоминая о своем девере, графе Прованском, называла его не иначе, как Каином? Этот человек, провозгласивший себя регентом, хотя она еще была жива, ничем не брезгует, лишь бы заполучить вожделенную корону. Это агенты графа Прованского способствовали похищению Людовика XVII и его передаче в руки Монгальяра!
Неожиданное упоминание имени Марии-Антуанетты заставило кардинала побледнеть. Не иначе, как ему вспомнились тревожные события десятилетней давности. Он отвел глаза:
— Откуда мне было знать? Ее Величество наградило меня такой ненавистью, о пределах которой я даже не подозревал…
Батц решился играть в открытую:
— И той же ненавистью, монсеньор, вы ей и отплатили, отказав в убежище ее сыну?
— Нет!
Протестующий возглас сменился голосом, наполненным грустью:
— Нет… никогда я не испытывал к ней ненависти… даже когда был заключен в Бастилии, даже когда сочинители пасквилей изваляли меня в грязи, выставив дураком и вором, укравшим бриллианты. Я слишком любил ее, и в этом моя вина… До такой степени, что даже поверил в прощение, о котором мне толковали, поверил в дурацкую комедию, в которой меня вынудили играть главную роль летней ночью в Венерином лесу, поверил в письма, что передавала мне дьявольски хитрая дама… Да, я был слеп, глуп, доверчив, несмотря на предупреждения графа Калиостро, но преступником я никогда не был!
Батц, понимая, что кардинал как будто забыл о его присутствии, дал ему выговориться, не прерывая его. Когда разразился грандиозный скандал из-за похищения у королевских ювелиров восхитительного бриллиантового колье, барон находился в Испании, но слухи, поразившие тогда мадридский двор, докатились и до него. По правде сказать, репутация, которая сложилась у кардинала со времен его австрийского посольства и в годы, когда он являлся «великим милостынераздавателем» Франции, князем-епископом Страсбургским, была не самой лучшей. Поговаривали, что он извращен, пренебрегает своими обязанностями святого отца, жаден до чувственных удовольствий и неравнодушен к хорошеньким женщинам, безумно тщеславен, причем до такой степени, что пожелал сделаться любовником королевы, в чью неприязнь к себе никак не хотел поверить. И в то же время он был невероятно доверчив — так человеческие существа стремятся верить в то, чего желают. Он стал игрушкой в руках известной интриганки, графини де Ламотт-Валуа. Она же, уверив его в том, что Мария-Антуанетта задумала купить ожерелье и поручила ему вести переговоры, сама вытянула у него часть средств, предназначенных для покупки, а потом, ловко провернув это дело, присвоила себе драгоценность и, разобрав ее на камни, отправила с мужем подальше…
Смягчая тон, Батц все же спросил:
— Не будет ли считаться оскорблением любовь к своей королеве?
— О, сколько их было бы, таких виновных, в годы версальского блеска… Быть может, и вы сами?
— Нет. Я был предан королю. И не был влюблен в его супругу, чьи безумства нам пришлось слишком долго терпеть! Но то, как она несла свой крест, как держалась, я никогда не забуду! Она была достойна восхищения! Я предан Людовику XVII не потому, что это ее сын, а только оттого, что он — мой король, единственный сын Людовика XVI!
— Вы так в этом уверены? — вдруг с горечью бросил кардинал, и в тоне его прозвучали ревнивые нотки, отголоски, как видно, долгой и жестокой муки.
Батц выпрямился и, буравя взглядом кардинала, отчеканил:
— Нет! Только не из ваших уст, Ваше Преосвященство! Не повторяйте наветы графа Прованского, заявившего в парламенте, что дети королевы были незаконнорожденными! Или уж признайтесь, что ненавидели ее и никогда не любили!
— Откуда вам знать, как я страдал? Все, все доставалось шведу![41] А на меня она даже не взглянула…
— И тем не менее вы потом уверовали в ее любовь… насколько нам известно…
— Ах, вы опять о том проклятом ожерелье? Знайте, барон, я все еще выплачиваю за него долги, и даже после моей смерти наследникам еще долгие годы придется вносить платежи этим несчастным ювелирам! Как видите, барон, «вор» оказался честным человеком!
— Никто и не сомневался, Ваше Преосвященство, кроме, пожалуй, тех, кого это устраивало. Я не из их числа и уверен, что ни король, ни даже королева не поверили в вашу вину. И меня не удивляет, что вы продолжаете погашать долг даже после того, как оказались в затруднительном положении, ведь все ваше имущество во Франции конфисковано. Ваше Преосвященство из рода Роганов. Этим все сказано, — добавил он, намекая на гордый девиз этих бретонских князей: «Королем быть не могу, до герцога не снисхожу, я — Роган!» — Но мы отклонились от главной темы нашего разговора. Смилуйтесь, монсеньор, или сжальтесь, Ваше Преосвященство, если вам так угодно, но скажите мне все, что вы знаете о нашем маленьком короле! Я ищу его уже несколько месяцев, и мое беспокойство не знает границ…
— Он был здесь, — прозвучал ясный женский голос, заставив Батца обернуться. Белокурая красавица вошла в комнату и, грациозно приблизившись, облокотилась на дядюшкино кресло. Он поднес ее руку к губам и, поцеловав, поднял на нее усталые глаза:
— Вы считаете, что лучше сказать ему, Шарлотта?
— Я считаю, дядюшка, что вы не имеете права лгать и что этот дворянин должен знать правду. Если он действительно барон де Батц…
— Чем заслужил я честь быть известным вам, мадам? — склонился Батц в глубоком поклоне. — При дворе в Шантильи меня было не видно, а в Версале и подавно!
— Так ведь от ребенка же! Он все нам рассказал: про побег, про путешествие в Англию в девичьем платье, про пребывание в доме герцогини Девонширской и про вашу жизнь в маленьком домике в Чатсворте, где вы ожидали конца зимы. Кажется, он вас очень любит.
— Мы, однако, не слишком ладили… — вздохнул Батц. — Я думаю, он мне не доверял…
— После того, что он перенес, трудно довериться кому бы то ни было… Особенно тому, кто его похитил. Но будьте спокойны: недоверие исчезло, он оценил ваши заботы, ваше обхождение… особенно после того, как его увез Монгальяр. Он с ним не церемонился, и, мне кажется, ребенок просто возненавидел его.
