"Невозможно описать силу воздействия этих слов на Жюстин: вся ее жизнь, все прожитые сюжеты предстали в новом свете. Она и в нем увидела иного человека - в такого можно было "влюбиться по-настоящему". Жаль, но он к тому времени уже успел лишить ее своих милостей".
"Когда ему пришлось еще раз ехать в Каир, он поехал один, она же, измученная слишком долгим (ей так казалось) его отсутствием, совершила ошибку, написала ему длинное и страстное письмо, где весьма неловко попыталась поблагодарить его за подаренную ей дружбу, в истинной ценности которой он совершенно не отдает себе отчета, - это применимо к любой любви, не так ли? Ему же письмо это показалось очередным посягательством - и он ответил ей телеграммой. (Они сносились через меня. И телеграмму я сохранил.)
ВО-ПЕРВЫХ ЗПТ ХУДОЖНИК НИКОМУ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ЗПТ Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕДИЛ ТЧК ВО-ВТОРЫХ ЗПТ ЧТО ПРОКУ ОТ ВЕРНОСТИ ТЕЛА КОГДА УМ ПО ПРИРОДЕ НЕВЕРЕН ВПР В-ТРЕТЬИХ ЗПТ ПЕРЕСТАНЬ СКУЛИТЬ КАК АРАБСКАЯ ШЛЮХА ЗПТ ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛА ТЧК В-ЧЕТВЕРТЫХ ЗПТ НЕВРОЗ НЕ ИЗВИНЕНИЕ ТЧК ЗА ЗДОРОВЬЕ НАДО ДРАТЬСЯ И УДЕРЖАТЬ ЕГО СИЛОЙ ТЧК ПОСЛЕДНЕЕ ЗПТ ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ВЫИГРАТЬ ЧЕСТНЕЙ ПОВЕСИТЬСЯ ТЧК".
"Однажды она случайно наткнулась на него, очень пьяного, в кафе "Аль Актар"; мне кажется, мы с тобой только что ушли. Ты помнишь тот вечер? Настроение у него было отнюдь не самое благодушное. Как раз тогда я пытался объяснить тебе, как работает правило девятого уровня в каббале. Откуда мне было знать, что ты перепечатаешь все это на машинке и отошлешь в контрразведку! Какой великолепный жест! Мне нравится, когда события переплетаются внахлест, когда они карабкаются друг на друга, как мокрые крабы в корзине. Едва мы ушли, появилась Жюстин. Она доставила его в отель и даже сумела без особых приключений засунуть в постель. "Нет, ты безнадежен, ты конченый человек!" - бушевала она над трупом. После чего труп поднял руки и ответил ей: "Да знаю я, знаю! Я просто несчастный беженец от бесконечного, как царствие небесное, геморроя английской жизни! Какая жуть - любить жизнь так сильно, что становится трудно дышать!" И он рассмеялся - и смех перешел в рвотный спазм. Она уже ушла, а он все блевал в раковину в ванной".
"На следующее утро спозаранку она вломилась к нему с пачкой французских журналов, в одном из них была статья о его творчестве. На Персуордене не было ничего, кроме пижамной куртки и очков. На зеркале мылом выведена была фраза Толстого - не перестаю, мол, думать об искусстве и прочих искушениях, затмевающих дух".
"Он взял журналы и попытался захлопнуть дверь прямо у нее перед носом. "Ну нет, - сказала она, - мне сюда". Он прочистил горло и сказал: "Ладно, но только в последний раз. Меня тошнит, когда ко мне ходят, как на могилу к мертвому котенку". Она тряхнула его за плечи, и он сказал чуть мягче: "Финиш полный и безоговорочный, понятно?" В Каире он дал несколько интервью".
"Она присела на краешек кровати и прикурила сигарету, разглядывая его с любопытством, словно редкий музейный экспонат. "Как странно после всех этих разговоров о самоконтроле и об ответственности перед собой увидеть, какой ты на самом-то деле англосакс - абсолютно неспособен закончить ничего, за что взялся. Чего ты скрытничаешь?" Линия атаки была выбрана безупречно. Он улыбнулся: "Я хочу сегодня поработать"".
""Ну, так я приду завтра"".
""Я буду болен"".
" "Послезавтра"".
""Я пойду в зоопарк"".
""И я пойду тоже"".
"Персуорден отбросил всякую сдержанность и выдал ей по полной программе; она поняла, что достала его, сама собой восхитилась и принялась выслушивать его медком приправленные гнусности, тихо отбивая ногой по ковру какой-то одной ей слышный ритм. "Ну, ладно, - сказала она наконец, - там поглядим". (Боюсь, тебе таки придется освоиться с некой сущностной данностью: где двое - там комедия. Ты раньше уделял ей слишком мало места.) На следующий день он вышвырнул ее из своего номера за шкирку, как кошку. День спустя он проснулся и обнаружил, что ее шикарный автомобиль опять припаркован напротив отеля. "Merde"* ["Дерьмо" (фр.).], - выругался он и, просто чтобы позлить ее, оделся и пошел в зоопарк. Она пошла следом. Все утро он провел у обезьянника, с неподдельным интересом взирая на меньших братьев и сестер. Она была не слепая и, понятное дело, оскорбления не заметить не могла. Когда он сел на скамейку и принялся грызть купленные для обезьян орехи, она подошла. В гневе она всегда была прекрасна: подрагивают ноздри, одета в безупречный костюм из плотной синтетической ткани, с цветком на лацкане".
""Персуорден", - сказала она, присаживаясь".
""Ты, наверное, не поверишь, - отозвался он, - ты, банный лист на сраной светской заднице. Но начиная с этой минуты ты оставишь меня в покое. И деньги твои тебе не помогут"".
"Его язык в данном случае - мера его глупости. Она просто в восторг пришла оттого, что ей удалось вывести его из себя. Ты же знаешь, как она упряма. Но была еще иная причина: за обычным залпом оскорблений она отследила неподдельную тревогу, - и тревога эта не имела никакого отношения к их связи. Что-то еще. Что?"
"Ты уже писал где-то, что она умела читать мысли, и очень верно; и вот, сидя с ним рядом, глядя ему в лицо, она сказала медленно, как человек, по буквам разбирающий плохой чужой почерк: "Нессим. Что-то связанное с Нессимом. Ты боишься... не его". И вдруг - внезапное озарение, - и она разом выпалила: "Ты не можешь позволить себе поставить под угрозу нечто связанное с Нессимом; я поняла". И она выдохнула, тяжко: "Какой же ты дурак, почему ты мне раньше не сказал? Неужели я стала бы рисковать твоей дружбой из-за... Нет конечно. Мне дела нет, хочешь ты со мной спать или не хочешь. Но ты сам - совсем другое дело. Слава Богу, я поняла, в чем дело"".
"Он был слишком удивлен, чтобы ответить ей. Этот сеанс мыслевидения поразил его сильней, чем все доселе с ней связанное. Он просто сидел и долго глядел на нее. "О, я так рада, - снова заговорила Жюстин, - теперь все стало настолько проще. Это не помешает нам видеться. Мы просто никогда больше не станем спать вместе, если ты не хочешь. Но я по крайней мере смогу тебя видеть". Еще один подвид "любовного чудища" - более точное определение найти затрудняюсь. Теперь она готова была пойти за ним в огонь и в воду".
"Нессимово молчание уже успело заполнить все пустоты ее души. Оно лежало вокруг нее, как пустыня, до самого горизонта, - не оставляя выхода, повергая ее в отчаяние. А поскольку она и так, от природы, без видимых причин, склонна была чувствовать себя виноватой, она и принялась возводить вокруг себя оборонительные сооружения: безвредных друзей, чье общество могло бы отвести от нее всякие подозрения, - маленький кружок избранных педерастов вроде Тото или Амара, чьи пристрастия и вкусы были столь общеизвестны, что в глазах света всякий повод к ревности должен был исчезнуть сам собой. Подобная некой угрюмой планете, она двигалась сквозь александрийский социальный космос, принимая знаки внимания от бесполых своих поклонников и тем защищаясь. Так опытный генерал, который принял решение держать оборону в городе N, возводит кольцо за кольцом укрепления, используя с максимальной выгодой каждую городскую стену, каждую складку местности. Она ведь и не подозревала, что молчание Нессима было следствием отчаяния, а не ревности, потому он никогда его и не нарушал".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
