Читаем без скачивания Стихи. (В переводах разных авторов) - Уильям Йейтс

Не той, чью душу ненависть сожгла,

Когда, химерою воспламенясь,

Слепая, во главе толпы слепой,

Она упала, захлебнувшись, в грязь?

А я ее запомнил в дымке дня -

Там, где Бен-Балбен тень свою простер, -

Навстречу ветру гнавшую коня:

Как делался пейзаж и дик, и юн!

Она казалась птицей среди гор,

Свободной чайкой с океанских дюн.

Свободной и рожденной для того,

Чтоб, из гнезда ступив на край скалы,

Почувствовать впервые торжество

Огромной жизни в натиске ветров -

И услыхать из океанской мглы

Родных глубин неутоленный зов.

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ

Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

Должно быть, вновь готово откровенье

И близится Пришествие Второе.

Пришествие Второе! С этим словом

Из Мировой Души, Spiritus Mundi,

Всплывает образ: средь песков пустыни

Зверь с телом львиным, с ликом человечьим

И взором гневным и пустым, как солнце,

Влачится медленно, скребя когтями,

Под возмущенный крик песчаных соек.

Вновь тьма нисходит; но теперь я знаю,

Каким кошмарным скрипом колыбели

Разбужен мертвый сон тысячелетий,

И что за чудище, дождавшись часа,

Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.

"БАШНЯ" (1928)

ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ

Нет, не для старых этот край. Юнцы

В объятьях, соловьи в самозабвенье,

Лососи в горлах рек, в морях тунцы -

Бессмертной цепи гибнущие звенья -

Ликуют и возносят, как жрецы,

Хвалу зачатью, смерти и рожденью;

Захлестнутый их пылом слеп и глух

К тем монументам, что воздвигнул дух.

Старик в своем нелепом прозябанье

Схож с пугалом вороньим у ворот,

Пока душа, прикрыта смертной рванью,

Не вострепещет и не воспоет -

О чем? Нет знанья выше созерцанья

Искусства не скудеющих высот:

И вот я пересек миры морские

И прибыл в край священный Византии.

О мудрецы, явившиеся мне,

Как в золотой мозаике настенной,

В пылающей кругами вышине,

Вы, помнящие музыку вселенной! -

Спалите сердце мне в своем огне,

Исхитьте из дрожащей твари тленной

Усталый дух: да будет он храним

В той вечности, которую творим.

Развоплотясь, я оживу едва ли

В телесной форме, кроме, может быть,

Подобной той, что в кованом металле

Сумел искусный эллин воплотить,

Сплетя узоры скани и эмали,-

Дабы владыку сонного будить

И с древа золотого петь живущим

О прошлом, настоящем и грядущем.

ПЕРЕДО МНОЙ ПРОХОДЯТ ОБРАЗЫ НЕНАВИСТИ, СЕРДЕЧНОЙ ПОЛНОТЫ И ГРЯДУЩЕГО ОПУСТОШЕНИЯ

Я всхожу на башню и вниз гляжу со стены:

Над долиной, над вязами, над рекой, словно снег,

Белые клочья тумана, и свет луны

Кажется не зыбким сиянием, а чем-то вовек

Неизменным – как меч с заговоренным клинком.

Ветер, дунув, сметает туманную шелуху.

Странные грезы завладевают умом,

Страшные образы возникаю в мозгу.

Слышатся крики: "Возмездие палачам!

Смерть убийцам Жака Молэ!" В лохмотьях, в шелках,

Яростно колотя друг друга и скрежеща

Зубами, они проносятся на лошадях

Оскаленных, руки худые воздев к небесам,

Словно стараясь что-то схватить в ускользающей мгле;

И опьяненный их бешенством, я уже сам

Кричу: "Возмездье убийцам Жака Молэ!"

Белые единороги катают прекрасных дам

Под деревьями сада. Глаза волшебных зверей

Прозрачней аквамарина. Дамы предаются местам.

Никакие пророчества вавилонских календарей

Не тревожат сонных ресниц, мысли их – водоем,

Переполненный нежностью и тоской;

Всякое бремя и время земное в нем

Тонут; остаются тишина и покой.

Обрывки снов или кружев, синий ручей

Взглядов, дрёмные веки, бледные лбы,

Или яростные взгляд одержимых карих очей -

Уступают место безразличью толпы,

Бронзовым ястребам, для которых равно далеки

Грезы, страхи, стремление в высоту, в глубину…

Только цепкие очи и ледяные зрачки,

Тени крыльев бесчисленных, погасивших луну.

Я поворачиваюсь и схожу по лестнице вниз,

Размышляя, что мог бы, наверное, преуспеть

В чем-то, больше похожем на правду, а не на каприз.

О честолюбивое сердце мое, ответь,

Разве я не обрел бы соратников, учеников

И душевный покой? Но тайная кабала,

Полупонятная мудрость демонских снов

Влечет и под старость, как в молодости влекла.

ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Погибло много в смене лунных фаз

Прекрасных и возвышенных творений -

Не тех банальностей, что всякий час

Плодятся в этом мире повторений;

Где эллин жмурил восхищенный глаз,

Лишь крошкой мраморной скрипят ступени;

Сад ионических колонн отцвел,

И хор умолк златых цикад и пчел.

Игрушек было много и у нас

В дни нашей молодости: неподкупный

Закон, общественного мненья глас

И идеал святой и целокупный;

Пред ним любой мятеж, как искра, гас

И таял всякий умысел преступный.

Мы верили так чисто и светло,

Что на земле давно издохло зло.

Змей обеззубел, и утих раздор,

Лишь на парадах армия блистала;

Что из того, что пушки до сих пор

Не все перековали на орала?

Ведь пороху понюхать – не в укор

На празднике, одних лишь горнов мало,

Чтобы поднять в бойцах гвардейский дух

И чтоб их кони не ловили мух.

И вдруг – драконы снов средь бела дня

Воскресли; бред Гоморры и Содома

Вернулся. Может спьяну солдатня

Убить чужую мать у двери дома

И запросто уйти, оцепеня

Округу ужасом. Вот до чего мы

Дофилософствовались, вот каков

Наш мир – клубок дерущихся хорьков.

Кто понимает знаменья судьбы

И шарлатанским сказкам верит средне,

Прельщающим неразвитые лбы,

Кто сознает: чем памятник победней,

Тем обреченней слому, сколько бы

Сил и души не вбил ты в эти бредни,-

Тот в мире одиноче ветра; нет

Ему ни поражений, ни побед.

Так в чем же утешения залог?

Мы любим только то, что эфемерно,-

Что к этому добавить? Кто бы мог

Подумать, что в округе суеверной

Найдется демон или дурачок,

Способный в ярости неимоверной

Акрополь запалить, разграбить сад,

Сбыть по дешевке золотых цикад?

Когда легкие шарфы, мерцая, взлетали в руках

Китайских плясуний, которых Лой Фуллер вела за собой,

И быстрым вихрем кружился их хоровод,

Казалось: воздушный дракон на мощных крылах,

Спустившись с небес, увлек их в пляс круговой,-

Вот так и Платонов Год

Вышвыривает новое зло и добро за круг

И старое втягивает в свой яростный вихрь;

Все люди – танцоры, и танец их

Идет по кругу под гонга варварский стук.

Какой-то лирик с лебедем сравнил

Свой одинокий дух; не вижу в том

Печали никакой;

Когда б он мог с последней дрожью жил

Узреть на зыбком зеркале речном

Пернатый образ свой,-

Шутя плеснуть волной,

Напыжить гордо грудь,

И крыльями взмахнуть,

И с гулким ветром кануть в мрак ночной.

Всю жизнь мы ходим по чужим путям,

И лабиринт, которым мы бредем,

Чудовищно извит;

Один философ утверждал, что там,

Где плоть и скорбь спадут, мы обретем

Свой изначальный вид;

О, если б смертный мог

И след земной стереть -

Познав такую смерть,

Как он блаженно был бы одинок!

Взмывает лебедь в пустоту небес;

От этих мыслей – хоть в петлю, хоть в крик;

И хочется проклясть

Свой труд во умножение словес,

Спалить и жизнь, и этот черновик.

Да, мы мечтали всласть

Избавить мир от бед,

Искоренить в нем зло;

Что было, то прошло;

Рехнуться можно, вспомнив этот бред.

Мы, чуравшиеся лжи,

Мы, болтавшие о чести,

Как хорьки, теперь визжим,

Зубы скалим хуже бестий.

Высмеем гордецов,

Строивших башню из грез,

Чтобы на веки веков

В мире воздвигся Колосс,-

Шквал его сгреб и унес.

Высмеем мудрецов,

Портивших зрение за

Чтеньем громоздких томов:

Если б не эта гроза,

Кто б из них поднял глаза?

Высмеем добряков,

Тех, кто восславить дерзнул

Братство и звал земляков

К радости. Ветер подул,

Где они все? Караул!

Высмеем, так уж и быть,

Вечных насмешников зуд -

Тех, кто вольны рассмешить,

Но никого не спасут;

Каждый из нас – только шут.