и понимала, что тоже соскучилась, что рада видеть и чувствовать, и что любовь телесная всё-таки выражает привязанность более возвышенную.
— Я не знаю, как встану, любовь моя. Извини, я понимаю, ты хочешь увидеть ребёнка… поесть, отдохнуть… страшно было в зазеркалье?
Смотрела, не зная, на какой вопрос отвечать, и надо ли, или просто погладила ещё, молча. Он затих, ловя эти ласки, как подсолнух встающее солнце, и снова отключился.
Проснулись уже в темноте, и наконец смогли встать. Одеваться не пришлось, сразу ощутила на себе пышность шёлковых длинных одежд. Изящные туфельки, обнявшие ноги, чувствовались меховыми и пуховыми, и были удобнее самых разношенных тапочек. Вздохнула с уважением:
— Всё-таки магия, да…
Ганконер усмехнулся и ничего не сказал.
Когда спустились с башни, внизу ждал паланкин, навьюченный на каменных троллей. С удивлением уставилась на Ганконера, тот неохотно буркнул:
— Устал, не могу идти.
Тут уже я усмехнулась, подумав, что сильно подкосило Темнейшего моё возвращение. Может, больше, чем отъезд. Он и правда прихрамывал — видно, то ранение навсегда память оставило.
Принц спал в кроватке в комнате рядом с моей старой спальней. Мы полюбовались умилённо, не решаясь будить, а он спал и подёргивал лапкой, как щенок. И вздыхал, серьёзно так, по-взрослому.
— Давай возьмём его с собой в постель, пусть с нами поспит, — похоже, Темнейшему не хотелось стоять вовсе.
Сказал и осторожно поднял ребёнка. Кивнул харадримке, дежурившей у колыбели, и та тихо исчезла.
Забрались на мою кровать, положили ребёнка между и уснули. То ли маленький сопел так вдохновляюще, то ли устали мы оба до смерти, но спали, как убитые.
Проснулась от ощущения взгляда. Открыла глаза: точно, смотрят. Аж в четыре глаза. И похожи-то как: у обоих глаза чернющие и ресницы, как сажа. Спросонья протянула руку, и Ллионтуил, до того молчавший, тихонько вякнул и подался навстречу. Счастливо засмеялась, поворачиваясь на спину, прихватывая его за ручонки, за уши, трогая пушистые волосики, младенческие ещё совсем. Он было разулыбался в ответ, но вдруг посерьёзнел. Я не сразу поняла, что он делает, а вот Ганконер понял и хмыкнул: детёныш старательно, очень целеустремлённо расколупывал ворот моей одежды, стремясь добраться до груди.
Смутилась:
— Он голодный? Всё ещё молоко пьёт?
Ганконер смотрел на старания сына с интересом, и вздрогнул, не сразу поняв вопрос, похоже. Рассеянно ответил, продолжая следить за ним:
— Уже отучают потихоньку, но пьёт, — и, с одобрением: — Ловкий парень.
У меня не доставало духу, чтобы оторвать ребёнка, но на Ганконера посмотрела зло. Ллионтуил и правда растеребил завязки. Попыталась всё-таки отодвинуть его, но он, похоже, не верил, что такая жестокость в принципе может существовать, и тянулся к груди по-прежнему. Что делать? Я не знала, и спустя несколько секунд он добрался, куда хотел, и довольно зачавкал. Почавкал, посмотрел на меня, ещё почавкал, и, похоже, собрался горько обидеться, но уж не знаю, каким побытом вызванная сюда Халаннар уже стояла рядом, радостно протягивая руки и улыбаясь всем лицом:
— Госпожа, радость-то какая! — и, преловко подхватив принца, приложила к своей груди.
Тот было закряхтел гневно, но тут же захлебнулся молоком, справился и зачмокал. Хотела поговорить, но, по моему, Халаннар из-за моей спины подали знак, и она испарилась, как и не было, а Ганконер обнял и просяще, тихо сказал:
— Я не кончил, любимая… позволь, — судя по тону, боялся, что откажут, и одновременно, не хуже сына своего, не верил, что такая жестокость возможна.
Откинулась, закрывая глаза, и он со стоном припал к обнажённой груди. Жадное посасывание показалось таким интимным, что я оторопела, замерла и лишилась воли, позволяя всё, чего он хотел, и желая всё большего и большего.
Он понемногу раздевался, и я бесстыдно трогала татуированные ключицы, мускулистый живот и поджимающуюся тяжёлую мошонку в шелковистых зарослях.
Сейчас он контролировал себя. Почти. Во всяком случае, вошёл резко и целиком, с толчка, но дал привыкнуть к себе и двигаться начал медленно, заставляя подаваться навстречу и нетерпеливо стонать, и держался, сколько мог. Пытался закрыть рот, расслабляя каменеющую челюсть и торопливо сглатывая слюну. Специально сбивался с ритма, замедлялся — но двигался всё быстрее и глаже, и доставал всё глубже. В какой-то момент сказал быстро, безэмоционально:
— Я больше не могу, — и толчки стали частыми и сильными, а он прогнулся, беззвучно крича и задыхаясь.
Он прокусил себе губу, по ней стекала кровь, и ощущение каменно поджатого уха, которое я накрыла ладонью в момент его восторга, осталось навсегда в памяти моей ладони и в моей зрячей крови.
* * *
Поняла, что скучала по Ганконеровым купальням — с идеальной температурой горячего бассейна, с запахом хвои и цитруса, с холодными мелкими фригидариумами, где сквозь прозрачную воду просвечивала тёмно-синяя и лазурная мозаика, и с видом на озарённые утренним солнцем горы, с верхушек которых даже летом не стаивал снег. И что это место тоже мой дом, как и Эрин Ласгален.
169. Маркиза Наргол
Приведя себя в достойный матери вид (боюсь, изгвазданные нами простыни в достойный вид уже никто не привёл, их только выкинуть оставалось; это прямо удивительно, чтобы так…), собралась пойти к сыну, но Ганконер окоротил:
— Прекрасная, у него сейчас занятия.
Призадумалась, какие такие занятия могут быть у полуторагодовалого ребёнка, но да, педагог же у него есть, эру Гаелориэн. Удивляться-то сильно не стоит: сына и наследника Темнейшего, конечно же, с пелёнок утруждают образованием.
Ганконер ласково сообщил, что после занятия ребёнка тотчас приведут, как только от крови и грязи отмоют. Посмотрел в вытянувшееся лицо, улыбнулся:
— Всё с ним будет хорошо, — и, без перехода, — завтрак ждёт.
И я, стало быть, как душа, попавшая в рай, вся в белом села за стол. Ганконер по-прежнему изображал горелый пень, весь в чёрном, и, наверное, мог бы смотреться антагонистом, если бы в духовном смысле наши весовые, скажем так, категории хоть сколько-нибудь совпадали. Цветущее и плодоносящее апельсиновое дерево над террасой, легчайший ветерок раннего южного утра — и наконец-то еда. Я не ела почти сутки, а пережила за это время не так мало, поэтому радовалась обширности завтрака. Не только тонкие слоистые лепёшки с кисло-солёной жижей из белого сыра, но и какие-то горячие шарики, очень сложноприготовленные на вид: разные виды мяса, тёмного и белого, не в виде фарша, а волоконцами были свиты в воздушные гнёздышки размером с грецкий орех и утопали в сладком соусе. Каждый был наколот на отдельную палочку, за которую его было удобно выволакивать. Попробовала, обомлела и остановилась только когда они кончились.
