Вскоре начались неприятности с колокольней, которую Ричард скопировал с одного из малых шпилей, украшающих лондонский собор святого Павла. Правда, копия получилась не очень удачной, так как пропорции были соблюдены весьма приблизительно. В конце концов, однако, все трудности были преодолены, и мистер Джонс уже мог любоваться башней, которая по форме больше всего напоминала судок из-под уксуса. Впрочем, на этот раз Ричарду было легче преодолеть сопротивление, так как в поселке любили новинки, а такой колокольни свет, несомненно, еще не видывал.
Затем строительные работы прервала зима, и наиболее щекотливый вопрос — о внутреннем убранстве — остался пока нерешенным. Ричард отлично понимал, что, едва дело дойдет до аналоя и алтаря, ему придется сбросить маску, ибо ни одна церковь в Соединенных Штатах, кроме епископальной, их не признавала. Однако, ободренный своими прежними удачами, Ричард смело наделил свое детище названием «Церковь святого Павла», и Хайрем скрепя сердце согласился на него, но с добавлением, и храм стал именоваться «Новая церковь святого Павла», словно его назвали так в честь лондонского собора, а не в честь святого, что слишком уж оскорбило бы религиозные чувства мистера Дулитла.
Человек, который, как мы уже указали выше, остановился, чтобы посмотреть на эту постройку, и был тот самый Хайрем Дулитл, чье имя уже столько раз упоминалось.
Он был высок и тощ, с резкими чертами лица, благообразие которого сильно портила сквозившая в них хитрость. Ричард в сопровождении мосье Лекуа и дворецкого приблизился к своему помощнику.
— Добрый вечер, сквайр,— сказал Ричард, кивнув, но не вынимая рук из карманов.
— Добрый вечер, сквайр,— в тон ему ответил Хайрем, поворачиваясь к нему всем туловищем.
— Холодный сегодня вечер, мистер Дулитл, холодный сегодня вечер, сэр.
— Да, подморозило. И оттепели как будто не предвидится.
— Решили посмотреть на нашу церковь, а? Хороша она при лунном свете, ничего не скажешь. Посмотрите, как блестит купол. Их святой Павел небось никогда так не сверкает в лондонском дыму!
— Да, дом для молитвенных собраний получился ничего себе,— не сдавался Хайрем.— Я думаю, мусыо Леква и мистер Пенгиллен то же скажут.
— О да! — согласился любезный француз.— Это очень красиво.
— Другого я от мусью и не ждал... В прошлый раз патока у вас была на редкость удачна. Остался у вас еще запасец?
— Ah! Qui, да, сударь,— ответил мосье Лекуа, слегка пожимая плечами и морща нос.— Запасец остался. Я весь в восторге, что вы ее любите. Мадам Дулитл есть в добром здравии, я надеюсь?
— Ничего, ползает себе,— отозвался Хайрем.— Как, сквайр, уже готовы у вас планы внутреннего убранства нашей молельни?
— Нет... нет... нет! — выпалил Ричард, для вящей убедительности делая между отрицаниями небольшие паузы.— Тут торопиться нельзя, надо все хорошенько обдумать. Места там много, и, боюсь, мы не сумеем использовать его с полной выгодой. Вокруг кафедры образуется пустота: я ведь не собираюсь ставить ее к стене, словно будку часового у ворот форта.
— По обычаю, положено ставить подле кафедры скамью диаконов,— возразил Хайрем, а затем, словно спохватившись, что зашел слишком далеко, добавил: — Но в разных странах делают по-разному.
— Верно сказано! — вмешался Бенджамен.— Вот когда плывешь у берегов Испании или, скажем, Португалии, на каждом мысу, глядишь, торчит монастырь, и рангоута на нем понатыкано видимо-невидимо: всякие там колокольни да флюгерки — даже на трехмачтовой шхуне столько его не наберется. Что там ни говори, а за образцом для стоящей церкви надо плыть в старую Англию. Вот собор святого Павла, хоть я его никогда не видел, потому как от Рэдклиффской дороги[174] до него больно далеко, а все равно каждый знает, что красивей его в мире нету. А я вам одно скажу: эта наша церковь похожа на него, как морж на кита, ну, а между ними только и разницы, что один побольше, а другой поменьше. Вот мусью Леква ездил по всяким чужим странам, и хоть где им до Англии, но он небось и во Франции всяких церквей насмотрелся, так что должен в них понимать. Ну-ка, скажите, мусью, напрямик, хороша наша церквушка или нет?
— Она есть весьма кстати для этого места,— ответил француз.— Такое тут и надо. Но одна только католическая страна умеет строить... как это вы говорите... la grande cathedrale, большой собор. Этот святой Павел в городе Лондоне очень прекрасен, очень belle, очень, как вы говорите, большой. Но, мосье Бен, pardonnez-moi[175], он не стоит Нотр-Дам![176]
— Каких таких еще дам, мусью! — вскричал Бенджамен.— Да кто же это собор с бабами сравнивает! Эдак вы еще скажете, что наш фрегат «Королевский Билли» хуже вашего «Билли Депари»[177], а он таких хоть два побьет в любую погоду! — И Бенджамен принялся размахивать кулачищами — каждый из них был величиной чуть ли не с голову француза.
Но тут поспешил вмешаться Ричард.
— Не горячись, Бенджамен!— сказал он.— Ты не понял мосье Лекуа, а кроме того, ты забываешься... А, вот и мистер Грант! Значит, служба сейчас начнется. Войдемте же!
Француз слушал ответ Бенджамена с улыбкой воспитанного человека, который может только пожалеть невежду; теперь же он наклонил голову в знак согласия и последовал за мистером Джонсом.
Хайрем и дворецкий шли вслед за ними, и последний бормотал себе под нос:
— Туда же, нос задирают, лягушатники! А ведь даже у ихнего короля нет дворца, который шел бы в сравнение с собором святого Павла. Да кто же это стерпит, чтобы французишка так поносил английскую церковь! Я своими глазами видел, сквайр Дулитл, как мы потопили два ихних фрегата, да еще с новыми пушками! А ведь будь такие пушки у англичан, они бы побили хоть самого черта!
С этим богохульственным словом на устах Бенджамен вступил в церковь.
ГЛАВА XI
Глупцы, пришедшие, чтоб насмехаться,
Остались, чтоб молитву вознести.
Голдсмит.
«Покинутая деревня» Несмотря на все соединенные усилия Ричарда и Бенджамена, длинный зал представлял собой удивительно убогий храм. Вдоль него тянулись ряды грубо сколоченных, неуклюжих скамей для прихожан, а священника вместо кафедры ожидал неказистый помост, приткнутый у середины стены. Перед этим возвышением было установлено что-то вроде аналоя, сбоку от которого виднелся покрытый белоснежной скатертью столик красного дерева, принесенный из дома судьи. Он заменял алтарь. В щели, которыми зияли косяки, притолоки и мебель, наспех сооруженные из плохо высушенного дерева, были воткнуты сосновые ветки, а бурые, скверно оштукатуренные стены были в изобилии украшены гирляндами и фестонами. Зал смутно освещался дюжиной скверных свечей, ставней на окнах не было, и, если бы не яркий огонь, трещавший в двух очагах, расположенных в его дальних концах, более унылое место для празднования сочельника трудно было бы придумать. Но веселые отблески огня плясали на потолке, скользили по лицам прихожан, и от этого становилось как-то уютнее.
Места для мужчин и для женщин разделялись широким проходом, открывавшимся прямо перед кафедрой; в этом проходе стояли скамьи, предназначенные для самых влиятельных жителей поселка и его окрестностей. Надо сказать, что обычай этот был введен скорее беднейшей частью жителей, а привилегированная верхушка вовсе не настаивала на таком праве.
На одной из вышеуказанных скамей расположились судья Темпл, его дочь и его друзья, и, кроме доктора Тодда, никто больше не посмел сесть в этой святая святых длинного зала, потому что никому не хотелось, чтобы его обвинили в чванстве.
