Мы направились к дому, в котором некогда добрая вдова Эсфирь разрешила нам пожить. Им теперь владел мужчина, ее племянник, который давно унаследовал все после смерти своей, как он выразился, добрейшей тетушки. Он показал нам, где она была похоронена согласно своей последней воле — не на иудейском кладбище, а в саду с целебными травами, за ее собственным домом. Я вспомнил, как много лет назад в этом самом саду она колотила по скорпионам своим шлепанцем и убеждала меня не пренебрегать возможностью «попробовать все в мире».
Узнав о смерти нашей доброй хозяйки, отец почтительно перекрестился и отправился дальше по улице, ведя за собой дядю Маттео, чтобы снова взглянуть на местные мастерские по производству плитки каши — ведь именно они вдохновили его на то, чтобы организовать такие же мастерские в Китае, благодаря чему мы потом получили огромную прибыль. А я еще какое-то время стоял рядом с племянником вдовы, задумчиво глядя на ее заросшую целебными травами могилу и мысленно с ней беседуя:
— Я последовал вашему совету, мирза Эсфирь. Я не упустил ни одной возможности. Я всегда без колебаний следовал туда, куда манило меня любопытство. Я по своей воле шел навстречу опасности красоты и красоте опасности. Как вы и предсказывали, я много чего испытал. В моей жизни было много радостного, чуть меньше поучительного и совсем немного того, что мне даже не хочется вспоминать. Если даже завтра я сойду в могилу, она не станет для меня темной и тихой ямой. Я смогу расцветить тьму яркими красками и наполнить ее музыкой любви и боя, блеском мечей и дрожью поцелуев, ароматами и волнением, запахом клеверного луга, который нагрело солнце, а затем смочил тихий дождик, — о, это самая сладостная вещь, которую Бог создал на земле. Да, я смогу сделать вечность разнообразной. Другие будут просто терпеть ее; я же смогу ею наслаждаться. За это я благодарен вам, мирза Эсфирь, и я шлю вам шалом… но я думаю, что вы бы тоже не были счастливы в вечности, в которой постоянно царит покой…
Черный кашанский скорпион карабкался по садовой тропинке. Вспомнив, какое отвращение вдова испытывала к этим тварям, я наступил на него. Затем повернулся к племяннику и сказал:
— У вашей тети когда-то была служанка по имени Ситаре…
— О, насчет этой девушки тетя тоже сделала предсмертное распоряжение. Каждая старая женщина — в душе сваха. Она нашла для Ситаре мужа и заставила их пожениться, прежде чем умерла. Неб-эфенди был сапожником, он хороший мастер и добрый человек, хотя и мусульманин. Поскольку он приехал из Турции и также был здесь чужеземцем, местные жители не очень-то его жаловали. Но зато он не преследовал мальчиков, и я верю, что он оказался хорошим супругом Ситаре.
— А почему вы говорите в прошедшем времени?
— Они уехали отсюда вскоре после свадьбы. Ведь муж Ситаре был чужеземцем и, видимо, предпочел делать и чинить обувь для своего народа. Одним словом, Неб-эфенди взял свое шило, колодки, молодую жену и отбыл — в свою родную Каппадокию, надо думать. Надеюсь, они счастливы там. Это было очень давно.
Признаться, я был разочарован, что не смог увидеться с Ситаре, но лишь самую малость. Она, вероятно, стала теперь матроной моих лет, и если бы я увидел ее, то мог бы разочароваться еще сильней.
Итак, мы поторопились продолжить путь и наконец прибыли в Мараге. Регент Гайхаду все же принял нас — хоть без особой радости, но и без особого неудовольствия. Он был типичным монгольским воином, который, очевидно, уютней чувствует себя верхом на коне, кромсая мечом врагов на поле боя, чем на троне, куда вознесла его смерть брата.
— Я и правда не знал о том, что Аргун отправил посольство к великому хану, — сказал он нам. — Иначе, можете быть уверены, я бы препроводил вас сюда с великой помпой и церемониями, потому что очень чту великого Хубилая. Видите ли, я ведь постоянно находился вдали от дома, сражаясь в походах за великого хана, поэтому и не знал, что Аргун послал в Ханбалык за новой женой. Прямо сейчас я должен усмирить банду разбойников, которые орудуют в Курдистане, а затем займусь судьбой Кукачин. Хотя, честно говоря, просто ума не приложу, что мне делать с женщиной, которую вы привезли.
— Она очень красивая, господин Гайхаду, — сказал посланец Уладай. — И добрая.
— Да-да. Но у меня уже есть жены — монголки, персиянки, черкешенки, одна даже отвратительная армянка — в юртах, раскиданных от Ормуза до Азербайджана. — Он в смятении воздел руки. — Я могу, конечно, поспрашивать среди своей знати…
— Мы останемся здесь до тех пор, — сухим тоном произнес отец, — пока не увидим, что госпожа Кукачин заняла то место, которого она достойна.
Однако вскоре госпожа позаботилась о себе сама, так что нам не пришлось надолго задерживаться в Мараге. Мы с отцом и дядей Маттео однажды днем прогуливались в розовом саду, когда Кукачин подбежала к нам, улыбаясь впервые с тех пор, как мы прибыли в Ормуз. За собой она тянула какого-то мальчика, очень маленького, уродливого и прыщавого, но одетого в дорогой придворный наряд.
— Старшие братья Поло, — задыхаясь, произнесла Кукачин, — вам больше нет нужды беспокоиться за меня. К счастью, я встретила самого замечательного мужчину на свете, и мы собираемся вскоре объявить о нашей помолвке.
— Ну, это изумительная новость, — сказал отец заботливо. — Я все-таки надеюсь, моя дорогая, что твой избранник человек достаточно высокого происхождения, и…
— О, самого высокого! — счастливо ответила она. — Газан — сын того человека, за которого я собиралась здесь выйти замуж. Он станет ильханом через два года.
— Mefè, ты не могла сделать лучшего выбора! Lasar la strada vechia per la nova[238]. Это его паж? He мог бы он привести своего господина, чтобы мы с ним познакомились?
— Но это он сам и есть. Познакомьтесь, перед вами наследный принц Газан.
Услышав это, отец на мгновение потерял дар речи, а потом все-таки произнес:
— Sain bina, ваше королевское высочество.
А я низко поклонился, чтобы принц не увидел выражения моего лица.
— Он двумя годами моложе меня, — продолжала щебетать Кукачин, не давая мальчику возможности сказать ни слова. — Но что такое два года, когда живешь в счастливом браке? Мы поженимся, как только Газан унаследует ильханат. Так что теперь вы, дорогие верные старшие братья, можете оставить меня со спокойной совестью, зная, что я нахожусь в хороших руках, и заняться своими собственными делами. Мне жаль расставаться с вами, но я не буду больше одинокой и беззащитной.
Мы произнесли приличествующие случаю поздравления и добрые пожелания. Мальчишка при этом постоянно ухмылялся, как обезьяна, и бормотал благодарности, а Кукачин вся сияла, словно только что удостоилась невыразимо огромной награды, и наконец они оба удалились рука об руку.
