Чем ностальгия по застою загадочнее неосталинизма? Частой адресацией к личному жизненному опыту. Можно еще как-то объяснить, почему люди, родившиеся после «грохотания черных марусь», идеализируют Иосифа Джугашвили. Им нравится сказка о некотором царстве-некотором государстве, где не было августовской сессии ВАСХНИЛ, не расстреливали детей с двенадцатилетнего возраста, не прикрепляли колхозников к земле, а напротив — наука процветала, счастливые ребятишки маршировали в красных галстуках, а кубанские казаки исполняли народные танцы прямо на полях. Повторюсь, этот вид исторического эскапизма хотя бы можно понять. Но каким образом те, чья юность пришлась, как и у автора этих строк, на застой, умудряются мифологизировать то, что видели собственными глазами? То, в чем сами жили, то, чем сами дышали? Нельзя же все свести к обывательской формуле старения: вот-де не было у меня при Брежневе ни простатита, ни артрита, а при Путине-то с Медведевым как мучаюсь! Конечно, не без этого. Многие сегодня хвалят золотые брежневские деньки на самом деле за то, что тогда на затылке не сверкало плеши.
Но все-таки память у людей слишком коротка, фантастически коротка, физиологией всего не объяснить. Недавно попалось мне в «Живом Журнале» занятное. Фотография гастронома: таблички «мясо» и «рыба», скучающие кассиры, несколько покупателей с авоськами. Судя по стилю вывесок и одежде — вторая половина 70-х. И под этим фото гневный вопрос блогера: ну и где очереди?! Нет никаких очередей, все наветы и гнусная ложь! Я не поленилась заглянуть в профиль — блогер, написавший неизъяснимые строки, в те годы заканчивал школу. Вполне бы мог помнить. Мил человек, в застойных магазинах очереди впрямь были редки. Для того чтобы очередь образовалась, надо было, чтобы в магазине хоть что-то продавали. «Давали», как тогда выражались, невольно подчеркивая этим глаголом невесомость советских денег. Можайское ли молоко, бананы ли, зефир ли в шоколаде. Словом, что-то должны были «выбросить» — еще один милый глагол. За консервами «Завтрак туриста» действительно никто не давился. На днях я рассказывала племяннице о таком специфическом явлении советской жизни, как «заказ». Трудно объяснить тому, кто этого не застал, почему банку растворимого кофе и палочку копченой колбасы люди получали, во-первых, по праздникам, а во-вторых, в комплекте с совершенно не нужными им товарами. Помогли только цитаты из Оруэлла. А вот без «1984» юная девица так бы и не поверила, что свежие ананасы в год ее рождения вкушала только номенклатура, что в магазинах никогда не было самых обычных маслин, киви, маринованной кукурузы… «Вы, ma tante, лучше перечислите, что тогда было. Выйдет короче», — изрекло молодое существо наконец.
Хорошо, что есть Оруэлл, филигранно запечатлевший гнилую систему привилегий, перед которой блекнут индийские касты, жаль только, что нет равной по силе книги не о сталинизме, а о застойных временах! Можно примириться с убогой застойной сытостью, еда в жизни значит не так уж много. Но можно ли с тем полукрепостным существованием, когда поехать нельзя было не то что за границу — в другой город?! Забыли? Напомню. В Москве или в Питере, да даже в каком-нибудь не столичном и не курортном Саратове нельзя было просто взять и зарезервировать номер в гостинице. Есть у тебя в нужном городе знакомые — ты его можешь посещать, обременяя этих самых знакомых. Но знакомцы в столицах были не у всех, так что в целом народ не шастал по стране зря. Раз в пять лет — в командировку, в таком случае — гостиничный номер, сообразный твоей касте, — и хватит с тебя.
По-своему те времена были действительно благостными — если сравнивать с предшествующими периодами. В четырнадцать лет я отказалась вступать в комсомол. На классном часе. Чем весьма обидела двух прогулявших классный час мальчиков — они тоже не собирались вступать, а я испортила им весь эффект, опередила. Вообразить подобное десятком лет раньше — немыслимо. То есть беззубые были времена, под стать геронтократии. Но при всей их беззубости, они были достаточно жуткими и безнадежными. Да, можно бы жить при тогдашней убогой сытости, когда б не хронический духовный голод. Хитрый голод. Ведь на самом деле печаталось немало хороших книг. Пусть не полностью, но издавались и Ахматова, и Волошин, Булгаков издавался. Пульсировала и живая мысль; то и дело выходили всякие интересные сборники тартуской школы, в Москве немножко фрондерствовал ИМЛИ, и уж весьма трудно было бы сопричесть к единственно верному учению философские труды Лосева. Но книжный магазин при этом посещали точно так же, как и обувной: зашел, увидел набитые полки, понял, что ничего из предложенного не возьмешь и даром, и поскорее прочь. От «Волшебника Изумрудного города» до «Воспоминаний» Анастасии Цветаевой — нужные книги свободно лежали только в «Березках». Полбеды, что «тамиздатовские» книги ходили преимущественно в ксерокопиях. Курьез, анекдот — с риском ксерокопировались и законопослушные советские книги. Ксерокопировались и любовно переплетались. А главное — все самиздаты-тамиздаты циркулировали в довольно тесном пространстве. Если еще точнее — в некоторых столичных кругах. Еще, пожалуй, припомним академгородки. Но ребята, приезжавшие из обычной провинции, говорили, что хотят прочесть Марину Цветкову. И никто не смеялся, грех было смеяться.
И мне очень странно, почему об этом духовном голоде помню я, которая его не испытала, удачно выбрав для своего рождения город и круг, но не помнят многие из тех, кто от него загибался и задыхался двадцать лет назад?! Боюсь, что я никогда не смогу этого понять. А плакальщики по Брежневу опять противопоставят застою ельцинский голодомор — как будто status quo, когда хлеб, импортируемый из Канады, стоил такие копейки, что колхозники откармливали им домашних свиней, могло продолжаться вечно!
Правда в том, что Россия, которую мы действительно потеряли, потеряна была стремительно — о два шага. А вот сразу обрести ее вновь — немыслимо и невозможно.
Эпоха завершилась
С летами я стала понимать, что и Солженицын в чем-то ошибался. Но для моего поколения весьма характерно, что подобное понимание пришло не сразу. Солженицын — неотъемлемая величина нашего детства и юности. Величина прежде всего нравственная, сыгравшая существенную роль в личностном становлении.
Детьми мы были свидетелями того, как родители — сквозь визг и треск глушилок — позднею порой слушали по радио отрывки из «Круга первого» и «Архипелага». Нас гнали, но не так-то это было просто — отогнать нас, балованных московских детей, успевших усвоить, что отчетливо слышные радиостанции не сулят ничего интересного.
Сколько воспоминаний поднимается со дна памяти… Отчего-то отчетливо запомнилась страница журнала «Крокодил»: справа — карикатура, изображающая человека с огромными чемоданами в костлявых руках (особенно гадкие детали рисунка я опускаю), слева — фельетон под названием «Выдворянин» («остроумная» игра слов — выдворенный дворянин), снизу — стишки, которые я также превосходно помню, но цитировать не стану. Не запомнились только имена пасквилянтов, что, строго говоря, и логично: не одни, так другие — без гадостей журнал «Крокодил» в любом случае в том феврале не вышел бы… Легион безымянных гонителей, а имя одно — Александр Солженицын.
Другое воспоминание: груда потертых черных и красных конвертов, в каких хранили тогда фотографии. И фотографии в тех конвертах действительно лежали — фотографии книжных страниц. Это и был «Архипелаг ГУЛАГ». Надо сказать, мое поколение читало самиздат уже в удобных ксерокопиях. Только «Архипелаг» мне и довелось прочесть в эдаком самиздатовском ретро. Господи, какая же это была слепая копия! Некоторые фотографии вышли затемненными — черные буковки на темно-сером фоне, некоторые слишком светлыми — белесые буковки на яркой белизне. А размер фотографии, между прочим, куда меньше размера страницы! Иногда приходилось брать лупу. Читать не мешало. Читалось на одном дыхании.
