Я слушал комиссара и хорошо понимал, что пятый район находится в чрезвычайно сложном положении по сравнению с другими партизанскими районами Крыма.
- Мы частенько сравниваем наших людей с разведчиками, - продолжал Домнин. - Но когда командир посылает во вражеский тыл своих подчиненных, хотя бы на три дня, вся часть заботится о них. Если они, выполнив задание, возвращаются к своим, - это считается большим подвигом. Их радостно встречают, кормят, отводят в теплые землянки, о них говорят, их награждают. А у нас? Кругом враги, а награда - товарищеское спасибо. Мы сами себе врачи, сами и интенданты... Вот уже более ста дней в тылу врага, почти рядом с фронтом, без связи с Севастополем. Это разве не подвиг? Подвиг, и трудно повторимый. Только советским людям он под силу.
Домнин замолчал. Потом, как бы извиняясь, добавил:
- Я, кажется, тебя агитирую?!
- Это хороший разговор...
- Правильно, нужный. Ты молодой коммунист, в больших партизанских начальниках не ходил, да и не комиссарил. Нам сразу надо найти веру друг в друга. Найдем, командир?
- Найдем, комиссар...
Поднимаясь по крутой тропе, мы с комиссаром встретили деда Кравца. Он, размахивая руками, бежал к нам. Что там случилось?
- Товариши начальныкы, связь из Севастополя! Ей-богу! Прийшлы военный и гражданський, наш Якунин, той самый, шо фрицив на Чайном домике богато с пулемета положив, - выпалил одним духом старик.
Мы бросились бегом. У входа в землянку столкнулись с Калашниковым. Он кого-то ругал:
- Прислали людей, а радио нет!
- Не может быть?!
В землянке негде было повернуться.
Военный без петлиц с трудом сделал шаг в нашу сторону.
- Вы начальник района? Разрешите доложить: прибыла связь из Севастополя. Высадились в Голубом заливе с катера-охотника. Прошу, протянул он мне два синих, запечатанных сургучом пакета: шифр и расписание работы радиостанции.
- А где же станция? Как вас зовут?
- Старший лейтенант Маркин, а рация... Погиб радист, погубил все, товарищ начальник. Нам сказали, у вас есть рация.
- Кто говорил? Где рация, батареи? - разволновался я. - Эх, какая была возможность установить связь с Севастополем!
Маркин с виноватым видом смотрел на нас.
- Как думаете возвращаться обратно и когда?
- Как и когда прикажете.
- А вы знаете, что линию фронта пройти невозможно?
- Пошлете, пойду и перейду, - твердо ответил Маркин.
Я поинтересовался, откуда у него такая уверенность.
- Мне не привыкать. Я уже трижды переходил.
Атмосфера немного разрядилась. Мы наперебой стали расспрашивать Маркина о Севастополе.
- Ну, как город? Все такой же крепкий?
- А как же! Правда, туговато пришлось нам в конце декабря. Очень уж враг нажимал. Но штурм с 17 декабря по 1 января мы выдержали, а потом сами ударили и даже отогнали гитлеровцев. Говорят, у них ранеными и убитыми более сорока тысяч... Ну, а теперь жизнь налаживается, - продолжал Маркин. - Сам читал объявления: "Жилуправлению требуются дворники". Трамвай ходит. Дома ремонтируют, все как полагается. Недавно московские артисты приезжали.
- А детей-то эвакуировали? Там мои ребятишки с женой остались, встревоженно спросил радист Иванов.
Видно, вести из Севастополя его сильно волновали.
- Многих эвакуировали, но много еще и осталось. Недавно я с секретарем Крымского обкома зашел к полковнику, командиру морской бригады, а он пригласил нас на утренник в детский сад. Детишек там много, песни пели, хороводы водили, угощали нас. Одна беда - вода была плохая, чай грязноватый, да и суп с песочком... Немцы разрушили водопровод. Один малыш, лет пяти, подходит к полковнику: "Дядя, а дядя, ты самый большой начальник? Мне воды чистенькой хочется, такой, как мамка давала". Полковник поднял мальчика и долго смотрел ему в глаза... И дети все-таки дождались воды, чистой, свежей, горной.
Партизаны ловили каждое слово Маркина. Дед Кравец, пробившись поближе к столу, растроганно поддакивал.
- Как же воды достали? - спросил кто-то.
Оказывается, полковник собрал своих моряков и рассказал им о просьбе мальчика: "Ребятушки, из-за проклятых фашистов детишки помои пьют". На участке морской бригады, на передней линии фронта протекает горная речка Черная. Поздней ночью три матроса прикатили с речки бочку с водой почти на глазах у немцев. Конечно, началась перестрелка. Но все-таки моряки доставили воду в детский сад. Долго возились с ребятишками. Когда уходили, сказали:
- Пейте, ребята, это вода хорошая. Это очень дорогая вода, за нее много заплачено.
Наступило молчание...
- Вот видите, товарищи, какие люди защищают Севастополь! Их воля тверже самых современных оборонительных сооружений! - вырвалось у Виктора Домнина.
Каких только вопросов не задавали партизаны! Каждый справлялся даже о своих родных, как будто Маркин мог всех их знать.
Я познакомился со спутником Маркина.
- Разрешите представиться, Якунин, бывший командир группы Севастопольского отряда. Я в декабре месяце оторвался от своих и перешел линию фронта. Теперь - опять к вам.
- Тот самый, которого после боя у Чайного домика считали убитым? протянул ему руку Домнин. - Секретарь Корабельного райкома партии?
- Он самый.
- Так это вы тогда из пулемета уложили столько фашистов? - вспомнил я рассказ деда Кравца об этом бое.
- Да, мы с товарищами.
- Что же думаете делать сейчас?
- Я в вашем распоряжении.
Деду Кравцу Маркин, видимо, очень понравился. Он слушал его внимательно, то и дело поддакивал и всячески старался чем-нибудь услужить.
Кравец искренно наслаждался постоянным общением с людьми. Возможно, прожив свыше тридцати лет в лесу, где ему приходилось больше иметь знакомство с деревьями, дед сейчас наверстывал упущенное.
Весь вечер Кравец не отходил от Маркина. Они даже спать улеглись вместе. Но дед очень хотел, чтобы все видели, как он близок с Маркиным. Стоило Маркину отойти, как дед кричал:
- Товарищ Маркин, ты нэ курнэш самосадку? Добрый табачок!
Новая землянка для штаба была готова. Домнин, Красников - теперь уже казначей района - и Иваненко поселились вместе. Маркин так и не расстался с дедом Кравцом.
Комиссар Виктор Домнин мне очень пришелся по душе. Он прост, всегда спокоен, рассудителен, поразительно скромен. Для него существуют только интересы дела.
Иваненко показался мне неприятной личностью. Я узнал, что до войны он был финансовым работником. Иваненко очень аккуратен. Готовясь ко сну, он медленно, какими-то канцелярскими движениями слишком белых для лесного жителя рук отстегивает командирский ремень с портупеями и, аккуратно сложив, кладет его рядом, стараясь никому не мешать. Спать ложится подальше от всех и долго лежит, бесцельно устремив куда-то взгляд. Лицо его ничего не выражает. Никогда не поймешь, как он воспринял ваши слова, ваш совет или приказ, доволен или нет, согласен или протестует.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
