Читаем без скачивания Пальмовая ветвь, погоны и пеньюар - Жоржи Амаду

А вот генерал Морейра в своей очередной статье безоговорочно стал на сторону самых ортодоксальных португальцев и категорически заявил, что Бразильская Академия должна согласиться с ними, и не просто согласиться, а «огнем и железом пресекать всякую попытку модифицировать язык Камоэнса». Отвечая на вопрос мифического читателя, генерал подверг суровой критике тех, кто своими уступками негодяям, профанирующим португальский язык, позволил Академии забыть важнейший и священный долг — «сохранение последнего цветка латинской цивилизации во всей его неприкосновенности». В конце статьи он сообщал, что в ближайшее время примет самое непосредственное участие в дискуссии и грудью станет против вредных компромиссов. Генерал был нетерпелив: когда-то он раньше срока объявил себя военным министром — теперь же еще до выборов говорил от лица «бессмертных».

— Замечательно! — сказал Фигейредо. — Вот повезло! Мало нам было пуриста Алкантары, который не дает делегации выработать единую точку зрения…

— Ваш генерал слишком ретив. Прежде чем печатно ругать Академию, хорошо бы сначала стать ее членом.

— Почему этот негодяй полковник так не вовремя отдал богу душу? Прием заявлений прекращен. Что теперь делать?

— Вы эту кашу заварили, вам и расхлебывать. Если сможете, конечно, — сказал президент и добавил словно бы невзначай, просто для сведения собеседника: — У Эвандро, судя по всему, имеются какие-то мысли на этот счет. Поговорите с ним.

Комиссия распущена

Фигейредо последовал совету президента. Он не только отыскал Эвандро Нунеса, но и пригласил к себе всех членов той делегации, которая три месяца назад посетила генерала Валдомиро Морейру и предложила ему баллотироваться в члены Бразильской Академии, Выставив на стол напитки и кое-какие закуски, Фигейредо прочел присутствующим оскорбительную генеральскую статью и попросил высказаться по этому поводу.

Эвандро уже ознакомился со статьей. Больше того — он перепечатал ее в нескольких экземплярах и роздал тем академикам, которые в дискуссии о языковых нормах занимали ортодоксально-бразильскую позицию. Затем он изложил решение, принятое им и Афранио Портелой но поводу кандидатуры генерала. «Мы пригрели на груди змею», — в свойственной ему энергической манере завершил он свое выступление.

— Что ж, воевать нам не в первой, — сказал Портела. — Начнем, уподобившись французским макиярам, партизанские действия. Мы с Эвандро уже кое-что предприняли, но еще не успели вам сообщить. Действуем не зарываясь и в обстановке строжайшей секретности.

— Я ничего не знал! — сказал Родриго.

— Что же вы сразу не сказали? — обиделся Фигейредо.

— А я, несмотря на всю вашу секретность, что-то учуял, — признался Энрике Андраде. — Пайва совершенно сбит с толку. Наша, божественная Мария-Жоан целый месяц уговаривала его проголосовать за генерала, а потом вдруг стала просить, чтобы он оставил чистый бюллетень. Я сразу понял, что к этому делу приложил руку местре Портела.

Обсудили ситуацию. Поскольку генерал Морейра единогласно признан присутствующими надменным, нетерпимым и занудливым солдафоном, который намерен превратить Бразильскую Академию в казарму, а академиков — в вымуштрованных рядовых, то предложение начать партизанскую войну принято едино гласно. «Комитет пяти» самораспустился.

Энрике Андраде попросил извинить его. В других обстоятельствах он с большим удовольствием примкнул бы к тем, кто желает воспрепятствовать проникновению бесталанного генерала в Академию. Но страной правит диктатура Нового государства, и в этой политической ситуации демократы, по его мнению, просто обязаны объединиться со всеми, кто так или иначе способен эту ситуацию изменить. Генерал Морейра хоть и в отставке и не у дел, однако не перестал быть фигурой заметной и значительной. Во время предвыборной борьбы уважаемые собратья беседовали, обменивались мнениями, разрабатывали планы. Он, Энрике, своего мнения никому не навязывал, но именно поэтому не желает его переменить. Ему решительно плевать на то, победит ли генерал на выборах в Академию или провалится, но способствовать последнему он не собирается, поскольку связан с кандидатом политическим договором. Каков бы ни был результат выборов, он не хочет портить с генералом отношения. Короче говоря, в день выборов он будет в Баие, а перед отъездом вручит претенденту письмо и свой голос.

Родриго Инасио Фильо тоже пошел на попятный. Ему бы очень-очень хотелось принять участие в партизанской войне — битва при Малом Трианоне произвела на него неизгладимое впечатление: когда-нибудь он подробно опишет эти события в очередном томе своих «Записок постороннего». Но по ряду причин ему придется отказаться от новых сражений… Причины эти несколько иного свойства, чем у Энрике, они… э-э… носят, скорее, личный характер, но все равно заслуживают уважения.

— Все ясно: дела постельные… — понимающе и лукаво захохотал местре Портела. — Все вы, дворяне, одинаковы! Вольно! Разойдись!

Ну а Фигейредо Жунвор желал как можно скорее ринуться в бой. Узнав о том, что именно уже предприняли заговорщики, он возликовал.

Недостойные деяния кандидата в изложении Афранио Портелы

На следующее утро местре Афранио специально пришел в Академию пораньше. У казначея он встретил Франселино Алмейду. Расписавшись в ведомости и получив тощий конвертик с платой за присутствие на заседаниях — так называемый «жетон», — академики направились к шкафу, в ящиках которого хранилась корреспонденция, предназначенная для сорока «бессмертных».

— Вы чем-то удручены, Франселино? Нездоровится? В наши годы надо беречься.

— Я прекрасно себя чувствую.

— Тогда в чем же дело? — наседал Афранио, обеспокоенный понурым видом коллеги и друга.

— Да так… неприятности.

Они забрали письма и снова спустились в приемную. Там романист увлек дипломата к окну и стал расспрашивать:

— Что же вас заботит?

— Да вот хоть этот генерал… Он сильно изменился за последнее время, вы не находите?

Ожидаемое слово было произнесено, и Афранио приступил к делу:

— Я нахожу, что он слишком сильно изменился. Должен вам признаться, Франселино, что я разочаровался в нем. — Портела понизил голос. — Вы, должно быть, поняли, что сначала я решил поддержать его кандидатуру, переговорил с друзьями…

— Да, наслышан…

— Но потом узнал о некоторых его… э-э… неблаговидных, скажем так, поступках. И полностью изменил свое мнение. Скажу вам по секрету, Франселино, я решил голосовать «против». Тс-с, только бы до него не дошло…

Старейшина Академии выказал к этому сообщению живейший интерес:

— Неблаговидные поступки? В чем же они выразились?

— Сейчас расскажу. У меня есть одна старая знакомая — еще со времен моей бурной молодости. Француженка. Она содержит заведеньице, ну, вы понимаете… Девицы у нее — одна к одной, никогда не угадаешь, чем они занимаются на самом деле. И вот на днях я ее повстречал, и она рассказала мне совершенно невероятную историю. Представьте себе, генерал Морейра, ее давний и постоянный клиент, нанял одну из девиц — свою любимицу, — чтобы она вербовала для него сторонников из числа членов нашей Академии. Она изображала его секретаршу и втерлась в доверие к кому-то из наших с нами коллег.

Франселино сделался бледен:

— Невероятно! Каков негодяй!

— Можете себе вообразить, как веселилась мадам Пик, отвечая на телефонные звонки наших собратьев, которые разыскивали эту девицу. Она наплела им с три короба, сказала, что живет в пансионе при женском монастыре, а к телефону подходит сестра Пик, монахиня-француженка. Совершенное забвение морали!

— Заведеньице, вы сказали?… Ага, ага… А генерал — постоянный клиент? Ах, негодяй! А Пайва еще говорил, что он беден… Бедный, а прислал мне корзину от Рамоса…

— И мне тоже. И Эвандро, и Фигейредо.

— Где же он берет деньги? Из каких средств оплачивает услуги этой… авантюристки? Откуда у него деньги на баснословно дорогие корзины — представляете, сколько они стоят?

Местре Афранио совсем понизил голос и зашептал на ухо дипломату, который как огня боялся оппозиции и славился своей лояльностью к режиму — каким бы этот режим ни был:

— Так вы не знаете, что генерал Морейра ближайший сподвижник и друг Армандо Салеса, один из тех, кто вкупе с интегралистами замышлял переворот тридцать восьмого? Генерал не примкнул к этому сброду лишь потому, что его в то время не было в Рио.

— Я слышал, что он был сторонником Армандо Салеса де Оливейры…

— Был и есть. Он один из самых упорных врагов нашего строя. Он для того и рвется в Академию, чтобы обеспечить себе неприкосновенность. За ним стоят люди Армаидо Салеса — они снабжают его деньгами на предвыборные расходы. Друг мой, бисквиты, которые вы ели, пахнут мятежом!