Я лежала в своей растяжке, мучаясь от невыносимой боли, и пыталась уговорить сама себя, что ребенок не пострадал, прекрасно понимая, что это не так. Не знаю, как выдержала бы эту душевную боль, если бы в моей палате не появилась вдруг… Мария Луиза Хабетс! Та, которую я совсем недавно играла в фильме, пришла на помощь мне настоящей в такую трудную минуту. Лу читала мне, что-то рассказывала, просто отвлекала разговорами… Она не могла облегчить физические страдания, но облегчала душевные. Вот когда я поняла истинное назначение служения монахинь сестрами милосердия: они действительно не всегда могут снять боль, но могут успокоить. Как же это важно!
Я получила прекрасный урок важности простой человеческой поддержки. Лу посетовала, что не надела свое монашеское облачение, чтобы прогонять от палаты любопытных. Не выдержав, я даже рассмеялась, хотя смеяться было очень больно. Однажды она сказала мне, что если я действительно очень хочу детей, то Господь обязательно их даст. В таком Бог не отказывает.
– И Софии? – я вспомнила страстное желание своей подруги тоже родить дитя.
– И ей.
– Но они с Карло Понти живут во грехе, ведь его никак не разведут…
– Они живут в любви, а любовь грехом быть не может.
Я вернулась к съемкам, хотя продолжала испытывать сильные боли, и даже села на того самого Дьявола, на сей раз конь не посмел скинуть меня. Но фильм все равно не получился, Америка больше не желала смотреть истории про индейских девушек.
У меня уже был хорошо заметен животик, и мы с Мелом уехали в Швейцарию в арендованный у Фрица Фрея дом в Бюргенштоке. Врачи не находили в моем состоянии ничего пугающего, умоляя только больше не садиться без седла на сумасшедших лошадей и не падать с них, я начала вязать крошечные пинетки и кофточки, на всякий случай розовые и голубые… Жизнь налаживалась.
Когда в мае меня вдруг скрутила сильная боль, я и без врачей поняла, что это беда. В клинике не смогли помочь, я не доносила ребенка.
И снова я лежала уничтоженная, подавленная, только рядом не было Лу, а Мел так уговаривать, как она, не умел. За что, почему, чем я прогневала Господа, что он не дает мне ребенка? В те дни я поклялась сама себе, что если еще раз забеременею, то не соглашусь ни на какую работу, брошу все и буду крайне осторожной, пока не рожу. Никаких лошадей, съемок и прочей чепухи, ребенок и только ребенок!
Но еще хуже стало, когда я от безделья прочитала сценарий, наконец присланный Хичкоком. Прочитала и пришла в настоящий ужас. Описывая мне будущую картину и мою роль, режиссер ничего не сказал о сцене насилия над героиней. Пережив потерю ребенка, играть изнасилованную?! Ну уж нет! Но Хичкок не из тех режиссеров, что идут на поводу у актеров и тем более актрис. Известный женоненавистник предвкушал, сколь ужасными будут именно эти сцены.
Спасла меня снова Лу, только теперь в образе сестры Люк. В июне состоялась та самая блестящая премьера «Истории монахини», во время которой я утвердилась в своем решении ни за что не играть кошмар Хичкока. Но контракт подписан, и режиссер своего не упустит, тем более из-за успешной премьеры нашего фильма ему пришлось отложить премьеру собственного «Север северо-запад», которая должна проходить в том же зале «Мюзик-холла». Хичкок просто млел от желания сломать меня и даже не скрывал этого, категорически отказавшись не только менять сценарий, но и переносить сроки съемок:
– Если есть силы приходить на премьеру, значит, хватит и на съемки!
Был только один способ сорвать намерения Хичкока, и я им воспользовалась. Женоненавистник ничего не мог сделать с женской натурой актрисы: я снова оказалась беременна! Говорят, узнав об этом, Хичкок в ярости разорвал контракт на мелкие клочки. Но мне было наплевать, ребенок дороже. Теперь я берегла себя, как хрустальный сосуд. Но я и была хрустальным сосудом, во мне зародилась новая жизнь, и никакие съемки, никакое кино не стоило того, чтобы ее оборвать!
Единственное, что позволила себе, – поездку на лондонскую премьеру «Истории монахини» и поездку в Дублин. Мне очень хотелось посмотреть, какое впечатление произведет столь серьезная работа на маму, ведь это не танцевальная картинка, а настоящая серьезная роль, о какой могли только мечтать многие актрисы. А в Дублине мы с Феррером должны встретиться с моим отцом. Мне было чем похвастать перед родителями. Если полученный за «Римские каникулы» «Оскар» можно было объявить случайным, то уж роль сестры Люк случайной не назовешь, неважно, дадут ей статуэтку или нет.
Мама осталась вежливо холодна. Через много лет Роберт пытался объяснить мне, что баронесса ван Хеемстра просто не умеет выражать свою любовь к дочери, мол, она очень-очень любит, только не знает, как сказать об этом. Я даже расплакалась:
– Пусть так и скажет! Я пойму.
Этот разговор состоялся, когда мама была тяжелобольна и лежала на нашей вилле «Ла Пасибль» после инфаркта. Но она так и не сказала…
И после премьеры «Истории…» ничего не сказала тоже.
Не лучше и с отцом.
Джозеф Растон отбросил фамилию Хепберн и жил теперь со своей молодой женой Фидельмой в Дублине. В самом начале войны он, как член Британского союза фашистов, был арестован и все военное время провел в лагерях, не слишком, однако, бедствуя. После войны осел в Ирландии.
Мы с Растонами встретились в отеле «Шелборн». Я смотрела на постаревшего, но все равно красивого отца и пыталась понять, что к нему чувствую. Столько раз, представляя нашу с ним встречу, я мечтала, как расскажу об успехах, как он удивится, обрадуется, скажет, что всегда хотел увидеть фотографии своей дочери в газетах…
Ничего этого не произошло. Не мечтал. Знал ли он о моем успехе? Знал, но Джозефу Растону было все равно. Я зря надеялась, что после сообщения об «Оскаре» обрадую его по-настоящему серьезной работой в «Истории монахини», расскажу о том, какой замечательный Циннеман, о знакомстве с Кэти Халм, с Марией Луизой Хабетс, посмеюсь над проделками Грегори Пека, расскажу, как танцевала с самим Фредом Астером, о Колетт и Кэтрин Несбитт, о знакомстве с Карло Понти и замечательной красавицей Софией Лорен, о… Ох, мне столько нужно рассказать отцу!
Но главное, по секрету сообщить, что он скоро станет дедом! На сей раз я была уверена, что выношу ребенка, даже если для этого мне придется отлежать бока в постели.
Рассказывать не пришлось, ему было все равно! Ни моя работа, ни я сама, ни будущий внук Растона не интересовали. Мне хотелось крикнуть: «Очнись, папа! Папа, папочка, это я, твоя Манки-Пазл!»
Отец в детстве звал меня Манки-Пазл – обезьянка-загадка. Не вспомнил, не очнулся, а я, видя равнодушие в его глазах, не крикнула.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
