садиться за стол и задумываться над задачей, стоящей перед ним
прямо сейчас. Все, чем он мог себе помочь, — это блокнот с карандашом да развешанные по всему телу записки.
Размышляя надо всем этим, я готовила ужин, когда Профессор вдруг заявился в столовую. Боясь помешать ему думать, я не стала заводить разговор и продолжила чистить перцы и резать лук в тишине, заодно приглядывая и за ним. Он же просеменил ко мне через кухню, оперся локтями о высокий стол и принялся наблюдать за моими руками. Да так пристально, что работать стало сложнее. Отвернувшись, я вынула из холодильника яйца, достала большую миску.
— Вам… что-нибудь нужно? — спросила я, когда пауза совсем затянулась.
— Нет-нет! Продолжай, — улыбнулся Профессор ласково и беззаботно. — Я люблю смотреть, как ты готовишь.
Я разбила над миской яйца, взболтала их палочками для еды. «Люблю»? Странное эхо от этого словечка долго отдавалось в ушах. Пока оно затихало, я взбалтывала будущий омлет и остановилась, лишь когда заныла рука.
— И что же дальше? — уточнил он негромко.
— Дальше?.. Э-э… Ах, да! Поджарю свиные котлетки.
Его появление сбивало мне все кулинарные ритуалы.
— То есть омлет ты жарить не будешь?
— Не сейчас. Пускай чуток настоится, будет вкуснее…
Мы были одни: Коренёк убежал играть в парк. Полуденное солнце рассекло пейзаж за окном пополам: половина садика на свету, половина в тени. Ветра не было, занавески распахнутого окна застыли, будто на фотографии. Профессор изучал меня так же пристально, как нащупывал неизвестную точку в пространстве во время своих раздумий. Зрачки его, как это ни странно, почернели до полной прозрачности, а ресницы едва заметно подрагивали при каждом вздохе. Казалось, он пытается разглядеть нечто очень близкое взглядом, которым обычно окидывают горизонт. Я обваляла котлетки в муке, выложила на сковородку.
— А почему ты их раскладываешь именно так?
— Потому что в центре сковородка горячее. Чтобы все прожарились одинаково, их нужно почаще менять местами.
— Вот оно что? Лучшее место никому не достается надолго. Его приходится уступать — каждому понемногу, верно?
Сказав это, он кивнул — так, будто для решения его сверхсложной головоломки только и не хватало секрета прожарки моих котлеток. Дразнящие запахи заполнили паузу между нами.
Уже порезанные перцы и лук я перемешала, заправила оливковым маслом, приготовила салат. И наконец пожарила омлет. В который вообще-то планировала добавить еще и тертой моркови, но под таким суровым надзором от коварства пришлось отказаться.
Он не говорил уже ничего. Только втянул в себя запах нарезанного мною лимона, а затем наклонился чуть ближе, чтобы разглядеть, как лимонный сок, смешиваясь с растительным маслом, превращается в молочно-белый тягучий соус. И лишь когда я выставила перед ним на стойку дымящийся омлет, он наконец-то перевел дух.
— Даже не знаю… — не выдержала я. — Что же такого интересного в моей стряпне?
— Я просто люблю смотреть, как ты готовишь, — повторил Профессор. Оторвавшись от стойки, он бросил взгляд за окно и, удостоверившись в том, что первая звезда загорелась именно там, где нужно, скрылся в своем кабинете. Уходил он так же, как и появился, — без единого звука, и одно лишь закатное солнце озаряло его сутулую спину.
Я посмотрела на свои руки. На приготовленную еду. На свиные котлетки под лимонными дольками, свежайший салат, мягкий желтый омлет. Самые заурядные блюда, которые, впрочем, смотрелись весьма аппетитно. Как и все, кого мы счастливы видеть снова и снова в завершение каждого дня…
Я взглянула опять на ладони. И мое сердце вдруг захлестнула такая дурацкая радость, словно я только что наконец доказала Последнюю теорему Ферма.
Сезон дождей миновал, в Барселоне открылась Олимпиада, у Коренька начались каникулы, а Профессор все продолжал свою битву с головоломкой. И я все ждала с нетерпением, когда же он наконец попросит меня сгонять на почту, чтобы отослать его решение в Journal of Mathematics.
Жара стояла невыносимая. Кондиционеров во флигеле не было — как, впрочем, и сквозняков, — но мы с Кореньком не жаловались. Хотя куда нам, слабакам, до выносливости Профессора, который даже в тридцатипятиградусную жару мог высидеть в закупоренном кабинете, скрючившись за столом и даже не снимая костюма. Словно и правда боялся: стоит стянуть пиджак — и все выстроенные им доказательства рухнут, точно Вавилонская башня. Записки на нем поблекли и пропитались потом — так же, как и любой уголок его тела. Но сколько бы я ни предлагала ему вентилятор, холодный душ или ячменного чая со льдом, он лишь с нетерпением прогонял меня прочь.
Начались каникулы, и Коренёк стал приходить со мною во флигель с утра. После конфликта с Мадам я сомневалась, что Кореньку стоит маячить во флигеле еще и утром, но Профессор и слушать меня не хотел. Не понимая в мире вокруг себя ничего, кроме своей математики, он почему-то прекрасно помнил, что такое школьные каникулы, и был убежден, что в это время ребенок должен постоянно находиться в пределах досягаемости материнского взгляда.
Кореньку же казалось куда веселее гонять с друзьями в бейсбол или купаться в бассейне, и до захода солнца мы с ним почти не встречались.
Решение задачи было найдено 31 июля, в пятницу. Профессор в тот день не выглядел ни чересчур возбужденным, ни особо усталым. С каким-то почти безразличным видом он вручил мне конверт, и я понеслась на почту, чтобы успели отправить до выходных. Убедившись, что пометка «срочно» на конверте проставлена и послание отправлено, я пошла обратно и на радостях накупила для Профессора нового белья, душистого мыла, мороженого, фруктового желе и сладкой бобовой пасты.
Когда я вернулась, Профессор уже обнулился. И кто я такая, понятия не имел. Я бросила взгляд на часы. С моего ухода прошел всего час и десять минут.
До сих пор восьмидесятиминутный счетчик профессорской памяти не сбивался еще ни разу. И этот свой цикл — ровно час двадцать, ни больше ни меньше, — выдерживал точнее и неумолимее любого часового механизма. Я машинально поднесла часы к уху — может, встали?
— Сколько ты весила, когда родилась? — только и спросил у меня Профессор.
Начался август, и Коренёк отправился в поход: пять дней, четыре ночевки. В поход набирались дети от десяти лет и старше, и сын давно уже предвкушал его. Так надолго он уезжал от меня впервые, но это, похоже, ни капельки его не расстраивало. К автобусу перед отправлением сбежались мамы, чтобы проводить своих чад как следует. Как и все они, последние пять минуть я усердно наставляла сына — без куртки не бегай, медкарту не
