Но огнестрельного оружия у восставших все-таки не было. Толпа бросилась к королевским складам, но того, что было ей нужно, там не нашли. Вытащили на улицу две оправленные в серебро пушки, которые сиамский король когда-то прислал в подарок Людовику XIV, позолоченную шпагу Генриха IV, старинные копья, шпаги, арбалеты. Все эти музейные доспехи были непригодны для того, чтобы вооружить людей, собирающихся не на шутку сразиться с королевскими солдатами.
Толпа восставших - ремесленники, торговцы, служащие - двигается в Ратушу, требуя вооружения. Сначала к ним выходят представители городских властей и пытаются их успокоить. К чему вооружаться? Ведь Постоянный комитет создает милицию, охрана города будет обеспечена.
Но толпа не успокаивается;
- Оружия!
Купеческий старшина де Флессель, стоящий во главе муниципалитета, - ярый сторонник королевской власти. Всеми правдами и неправдами он старается скрыть оружие, лишь бы только оно не досталось восставшим.
Он выходит на балкон.
- Успокойтесь, господа! Приходите сюда к пяти часам, и вы получите оружие.
Чем руководствовался де Флессель, давая обещание? Может быть, втайне надеялся, что рабочие сюда не вернутся? Но его надежды не оправдались. Толпа решила не расходиться и ждать оружия.
Не имея еще точно обдуманного плана, как помешать парижанам вооружиться, де Флессель хотел хотя бы выиграть время. И для этого пускался на всевозможные хитрости.
Между пятью и шестью часами в самом деле появились телеги. На них навалом лежали ящики, а на ящиках наклеены ярлыки: "Артиллерия!"
Ожидавшие у Ратуши люди встретили медленно приближавшиеся подводы криками: "Ура!" Но их радость тотчас сменилась возмущением и гневом. Из разбитых ящиков вывалились... тряпки и щепки.
- Это недоразумение, - твердит де Флессель. - Идите в монастырь Сен-Лазар, где заготовлено оружие. - И он даже подписывает ордер на реквизицию якобы имеющихся там ружей и патронов.
Каково же возмущение прибывших туда парижан, когда настоятель монастыря объявляет, что у них нет никаких запасов оружия! Ему не верят. Парижане самолично производят обыск и убеждаются, что настоятель не солгал. Зато хлеба и мяса здесь спрятано вдоволь. Монахи - люди предусмотрительные, их запасы могут удовлетворить много голодных.
Народ бросается в оружейные лавки. Никто не дотрагивается до денег, лежащих в кассе, никто не прикасается ни к одной из дорогих вещей, берут лишь то, что пригодно для вооружения.
- Нам нужно не золото, не серебро! Нам нужно железо! - говорят парижане.
Между тем подтверждаются распространявшиеся по Парижу слухи: ненавистная Мария-Антуанетта, не довольствуясь тем, что король стягивает войска к Парижу, дала распоряжение привести Бастилию в состояние, годное, чтобы выдержать осаду.
Бастилия преграждает путь народу из восточных предместий к центру города. Если взять Бастилию, королю не совладать с парижанами.
Подсчитав все раздобытое оружие, восставшие понимают: с таким вооружением ничего сделать нельзя. Без пороха Бастилией не овладеть!
Но порох! Где его взять? В Париже его нет, так, по крайней мере, все уверяют.
- Нет, порох в Париже есть, но его сейчас, сию минуту вывозят из города! - это говорит де Флесселю подмастерье парикмахера. Он говорит прерывающимся голосом, он что было сил спешил сюда. Ко лбу его прилипли волосы, так он вспотел. Вместе с ним продавец молока, этот постарше. Оба волнуются, настаивают. Ведь как раз в эту минуту из Арсенала по Сене вывозят тридцать пять бочек пороха... Уж не в Версаль ли его везут?
Сообщение подмастерья не вызывает ни у кого сомнений. Тотчас находятся добровольцы. Они составляют отряд. Не проходит и часа, как порох отбит, и Ратуша принимает в свой стены этот ценный дар.
Национальное собрание заседает в Версале; туда время от времени парижский народ посылает своих гонцов. Тем не менее новая власть Постоянный комитет, как его называют, - должна брать на себя важные решения тут же, на месте, без проволочки.
Так возникает постановление назначить аббата Лефевра ответственным за сохранность пороха и за его распределение.
Задача трудная и опасная. Несколько раз в эту памятную ночь аббат был в двух шагах от смерти. Какой-то предатель, так и оставшийся неизвестным для истории, выстрелил из пистолета прямо в аббата, после чего скрылся в толпе. К счастью, он промахнулся, но пуля, даже миновав аббата, легко могла воспламенить порох. Может быть, именно на это и рассчитывал преступник. Еще большей опасности подвергся склад и все члены муниципалитета, сидевшие в зале, расположенном над складом, когда в погреб ввалился какой-то пьяный с зажженной трубкой в зубах. Лефевр понял, что спорить с пьяным бесполезно, а всякая попытка отобрать у него трубку силой может кончиться пожаром и взрывом. Однако аббат не растерялся.
- За сколько ты продашь трубку? - обратился он к неожиданному посетителю.
- За пять су, - заплетающимся языком ответил тот.
- Получай десять, давай твою трубку и проваливай! - Аббат сунул ему монету в руку и тут же ловко вытащил у него изо рта дымящуюся трубку.
Так вновь был спасен склад.
- На Бастилию!..
Кто первый бросил этот клич, осталось неизвестным. Но в сердце каждого из тех, кто вышел сейчас на улицы, он нашел горячий отклик. Даже в сердцах тех, кто никогда прежде и не помышлял об уличной борьбе. А люди это были самые разные: горожане всех профессий, крестьяне, прибывшие из деревни, солдаты, офицеры, примкнувшие сейчас к народу, священники, даже женщины.
В возгласе "На Бастилию!" воплотилось все возмущение народа, все его чаяния и надежды на лучшее будущее, на то, что можно еще как-то переделать эту беспросветную жизнь.
Сами не сознавая, что они сейчас совершат, почти безоружные люди шли на штурм Бастилии, чтобы сбросить ненавистный гнет монархии, тяготевший веками над Францией.
Глава двадцать шестая
ЭЖЕНИ ЛЕФЛЕР ВЫХОДИТ НА УЛИЦУ...
Клич "На Бастилию!" услышали и на улице Муфтар.
Как могло случиться, что Эжени Лефлер, годами не выходившая из дому, очутилась на улице? Все знали Эжени в ее квартале. Как же она прошла, никем не замеченная, не остановленная?
Объяснялось это просто: парижане были так взбудоражены, что казалось, только и ждут сигнала. И вот сигнал раздался, и все, побросав свои дела, ринулись на улицу. И никому не было дела до Поющей Сороки.
Когда через открытое окно к ней донесся с улицы крик: "Вооружайтесь!", она не обратила на него внимания и продолжала раскладывать на столе лоскутки разноцветного шелка. Но вот до ее слуха долетел возглас: "На Бастилию!", и от этого знакомого слова она вся встрепенулась. Подойдя к окну, она высунулась из него до половины, прислушалась.
Ее не поразило ни то, что на улице непривычно людно, ни то, что толпа непрерывно растет. Теперь люди шли уже не только вдоль домов, но заполняли всю мостовую. Из дома, где жила Эжени, тоже выбежало несколько человек. Среди них Эжени узнала тетушку Мадлен.
Тревожно зазвонили колокола сначала только нескольких церквей. К ним присоединились понемногу все остальные. Их звон превратился в мощный набат. А голоса людей слились в сплошной гул:
- На Бастилию!..
Это слово всколыхнуло в памяти Эжени уснувшие воспоминания, и в возбужденных криках "На Бастилию!" она почувствовала какую-то смутную надежду.
В раздумье она подошла к шкафу, вынула с полки кучку косынок, тщательно перебрала их и выбрала кружевную, нарядную... Затем, также не спеша, вытащила из вазы цветок, розовую гвоздику, кокетливо воткнула его в прическу.
- Будь умницей, Габи! - обратилась она к сороке. Та наклонила голову набок, серьезно посмотрела на нее своими бусинками-глазами и что-то пропищала.
Эжени была склонна понимать сороку так, как ей самой того хотелось.
- Ты не хочешь оставаться дома, Габи? Ну что ж, полезай! - Эжени присела на пол, и Габи привычным движением вспорхнула к ней на колени. Эжени взяла сороку на руки, как ребенка, спустилась по лестнице и оказалась на улице.
Почти полдороги к Бастилии Эжени продвигалась беспрепятственно. Но чем дальше, тем труднее становилось идти. Несколько раз ее предупреждали доброжелательные люди:
- Поверните назад, мадам! Там не место женщине!..
Эжени была не единственной женщиной в толпе. Но другие сопровождали своих мужей, отцов, братьев и сыновей, или шли группками. А Эжени шла одна, ни с кем не заговаривая, никого не замечая. Да и что-то в ее старомодном наряде и манерах отличало ее от всех.
Обычно она боялась шума, скопления людей, лошадей, фиакров. Она привыкла быть одна и сторонилась людей. Но тут она не испытывала страха. Напротив, ее словно подгоняло какое-то любопытство, ей хотелось увидеть, что будет дальше. И она старалась не отставать от других.
В конце Сент-Антуанской улицы, когда прямо перед ее глазами выросли башни Бастилии, Эжени не могла пройти, так густа была собравшаяся здесь толпа.
