Вопрос: Разрешается ли вам, монахам, жениться?
Ответ: Когда мне задают этот вопрос, то я отвечаю: «А кто может меня остановить? Ведь никто не может лишить меня свободы». Но всё‑таки, чтобы пояснить моё отношение приведу в пример такое сравнение. «Знаете, — говорю, — я иногда чувствовал себя заключённым в тюрьму, и тогда мне хотелось перелезть ночью, когда тебя никто не видит, через врата монастыря и бежать куда глаза глядят. Но представляете, как поступают со мной в монастыре? Я не могу перелезть через ворота, потому что их оставляют открытыми…, и потому даже если и выйду, знаю, что снова сам вернусь назад». Так порой шуткой лучше всего показать, в чем суть вопроса. Я всегда свободен, выбор остаётся за мной.
Вопрос: Отче, а я гожусь для монашества?
Ответ: Простите меня, я не знаю ответа на ваш вопрос. Оставляю вас решить его самому своей глубокой молитвой и водительством Божиим. Однако, важно понимать, что не каждый, кто ищет молитву, непременно найдёт себя в монашеской жизни. Если я хочу жить молитвенной жизнью, то это ещё не значит, что я годен к монашеству. Молиться — естественно человеку, всякому человеку, не только монахам.
Я уже долго пытаюсь уяснить для себя, что же такое монашество. Иногда мне кажется, что Бог сотворил меня исключительно для того, чтобы быть монахом, хоть я и совершенный неудачник. Но ведь и преподобный Антоний Великий говорил о себе, что он самый великий грешник[186], то есть даже он, так сказать, неудачник.
Каждый человек сотворён, чтобы наследовать спасение. Сейчас мы находимся в процессе своего спасения, вечные блага мы унаследуем позже. Но спасение совершается уже сейчас, это не только награда, которую, как мы верим, Бог даст нам после смерти. Спасение — это не какой‑то обещанный сладкий пирог на небе, который, как иронично говорится в английской поговорке[187], ты даже не можешь попробовать, и никогда не увидишь, разве лишь когда умрёшь, то есть, когда тебе он будет уже и неинтересен. Нет, наше спасение совершается сейчас, в каждом из нас, в каждом человеке, сознает он это или нет.
В основании монашеского миропонимания лежит осознание того, что жизнь прекрасна, что мир действительно прекрасен, но временен. А раз он заканчивается, раз не здесь наше подлинное отечество, значит, никто из нас не может обрести здесь то, к чему стремится. Если человек начинает так мыслить, то он не далёк от того, чтобы отречься от мира, как это делают монахи. Однако, неизвестно способен ли на это современный человек, живущий в постмодернистское время, воспитанный в мире, где ни для Бога, ни для молитвы нет места, питающийся продуктами, «идентичными натуральным», окружённый всякими пластмассами и излучениями. Все это, конечно, отрицательно сказывается на нас. И чем дальше, тем хуже всеобщая атмосфера. Многие ищут Бога, но не знают, куда и к кому обратится. У нас даже тела стали другими. Я, например, в сравнении с девяностолетним отцом Софронием был очень слабым. А те, кто на двадцать лет младше меня, не могут сравниться со мной. Я для них словно Тарзан, слабый, но Тарзан. Так, например, я за всю свою жизнь не знал, что такое головная боль, а теперь я редко встречаю молодых людей, которые не имели бы её.
Но, слава Богу, мы все ещё ищем неземное счастье, ищем ответы на свои вопросы, нас ещё что‑то волнует, и мы боремся. Пусть мы и не такие, какими были наши святые отцы, но в глубине души и мы храним стремление отложить все земные попечения, чтобы быть с единым Господом. Бог призывает нас ко спасению некой особой сладостью, стараясь обратить человеческое сердце к Себе. И призвание к монашеству есть словно пробуждение понимания того, что все земное хорошо и прекрасно, но однажды закончится. А раз закончится, что в нем хорошего? «Вся суета человеческая, — поем мы при погребении, — елика не пребывают по смерти».[188] Все, что не пребудет с нами после смерти — бесполезно и бессмысленно. Мы же ищем того, что пребудет и после смерти, и нельзя заглушать этот внутренний зов.
Каждый человек призван к спасению. И монахам, и мирянам, и святым, и грешным даны одни и те же заповеди, то же самое Евангелие как благая весть о том, что будет Воскресение из мёртвых. Каким путём я достигну этого, тот и лучший для меня. Если моё призвание быть мирянином — женатым ли, одиноким ли, или, кто знает, какой ещё есть путь — если это воистину есть моё подлинное призвание и Бог ведёт меня этим путём, то этот образ жизни и есть самый высокий и лучший для меня, не надо искать чего‑то равноангельного. Если же я призван к ангельской монашеской жизни, то для меня этот путь есть самый лучший и высший.
О дружбе
Вопрос: Люди, живущие в обители, собраны из разных стран, имеют различное воспитание, у каждого свой характер. Как нам избежать трений и столкновений? Например, у меня трудный характер, и тогда как другим любить меня также, как того, у кого от природы хороший характер? Как мы можем любить всех одинаково? Или скажем в братстве есть люди с похожим на мой характером, и я естественно чувствую к ним большее расположение, дружбу, так как мы понимаем друг друга. Как мне быть с другими, к кому нет такого же расположения?
Ответ: Если Вы чувствуете так, как говорите, то есть: «Как ближний может любить меня, имеющего такой характер?» — это очень хорошо, потому что Вы считаете именно себя причиной нелюбви к Вам со стороны других. Имея такое расположение, Вы можете начать менять себя, чтобы другим было приятнее находиться с Вами. И это вполне возможно. Нам легко любить любящих нас, и поэтому если мы станем любящими, то нас легко станет любить другим. Начни любить, и твоя любовь не останется без ответа. Это — путь, указанный нам заповедью: «люби ближнего». Мне дана заповедь любить, и если я исполняю её, то любовь вернётся ко мне.
Далее, как любить одинаково и тех, кого я не понимаю, к кому не чувствую расположения, и тех, кто близок мне как друг? Да, для Вас они отличаются друг друга, но вспомним слова Силуана: «Господи, мы все — создание рук Твоих, мы носим на себе образ Божий. Не попусти погибнуть брату моему за то, что он обидел меня. Дай ему покаяние, если он согрешил против меня. И мне дай покаяние, если я соблазнил его. Скажи его сердцу, что я каюсь и жалею, что не могу любить его ещё больше…» Я немножко перифразирую, может в книге о святом Силуане и нет точно этих слов, но, думаю, эти слова не против его духа. Суть в том, чтобы не оставаться на низком биологическом или на душевном уровне наших отношений с ближними. Нам следует восходить гораздо выше — к состоянию детей Божиих. Все мы — дети Божии, пребывающие на земле в печальном падшем греховном состоянии. Отец Софроний переживая смертность человеческого рода, говорил, что, видя людей во власти смерти, исполнялся глубоким состраданием к ним[189]. То была не жалость свысока, но со — страдание, пребывание с людьми в их скорбях. Он видел, что они страдают также, как и он. Уровень, на котором находился отец Софроний — онтологический, высший; только достигнув этого уровня, мы можем по — настоящему начать любить. Уровень душевной дружбы и взаимного расположения — это не то, что заповедует Бог.
Вопрос: То есть нам не следует дружить с кем‑то?
Ответ: Святые отцы говорят, что не должно иметь особого расположения к кому‑то. Но надо правильно понимать их слова, то есть, что они имеют в виду. Особая близость к кому‑то вполне возможна. В детстве я интересовался этим вопросом, стараясь понять какие черты характера должны быть у людей, чтобы они подходили друг другу. Позже я спросил об этом и отца Софрония. Он ответил, что духовная дружба возможна между людьми, которые находятся на одном молитвенном уровне. И действительно, для отца Софрония старец Силуан был самым близким человеком, хотя отец Софроний общался и с другими духовными отцами на Святой Горе. Он любил и уважал всех, и был послушен им, но они не могли дать ему того, что он воспринял от святого Силуана. Конечно, то была духовная дружба, отличная от душевной. И если мы испытываем к кому‑то душевную симпатию, то хорошо помнить, что это ещё далеко от настоящей дружбы. Естественное доброе расположение, как говорит Иоанн Лествичник, гораздо менее ценно, чем приобретённое аскетической борьбой. Почему? Да потому что все, что естественно, останется здесь, на земле; в вечность мы возьмём только то, что стяжали подвигом, что имеет особое нетленное качество. Я — не вечный, но если во мне есть нечто нетленное, это останется со мной и по смерти. Посмотрите, на отца Софрония. Почему вокруг него собралось так много людей? Почему мы доверились ему и любили его? Конечно, наша любовь недостаточна…, но все же мы любим его. Потому что от него исходило благоухание вечности, совершенно особое, нетленное. И это нетленное благоухание — наша подлинная человеческая природа. Мы, хоть и падшие, как‑то интуитивно чувствовали в отце Софронии это благоухание, и тянулись к нему.
