— Ладно, давай на ту дорогу. Но если далеко, оставим парня в первом же селении.
Раненый не соврал: едва миновали рощу, впереди раскинулся настоящий город. По дороге медленно тащились тяжело груженные подводы. Один возница сонно вскинул голову, всмотрелся подслеповатыми глазами. На лице проступило вялое изумление.
— Гляди ты, — сказал он довольно. — Это, ж Пруг... Наконец-то его кто-то отделал! Олег крикнул с высоты седла:
— Где его родные? Возница удивился:
— Да кто ж их не знает? Самая большая хата... Самая большая хата оказалась массивным дворцом, к тому же на холме. На воротах стража, но Олега со Скифом пропустили сразу же, едва заприметили перевязанного Пруга. Вскоре набежали лекаря, Пруга переложили на тележку, увезли, а Скифа и Олега пригласили к правителю.
Скиф ожидал, что их отведут в огромный зал, где пируют герои, где ручьями льется вино, гремят боевые песни а отважные воины рассказывают о великих битвах, однако их повели вдоль стены по ту сторону дворца-крепости. Там, под заходящим солнцем, блистал свежеструганными досками помост, туда вели добротные ступеньки покрытые ярко-красным ковром.
На помосте кресло, в кресле седоголовый мужчина с довольным жизнерадостным лицом, вокруг него молодые женщины, тоже веселые и шаловливые, а во дворе можно оглохнуть от звона мечей и стука щитов: молодые воины показывают удаль в учебных боях.
Сопровождающий подбежал к правителю, Олег видел, как тот сразу вперил взгляд в пришельцев, но слушал внимательно, а когда тот закончил, встал и сбросил с плеч красную мантию, похожую на плащ молодого Пруга.
Звон мечей затих, там почтительно наблюдали, как Овид величественно спускается к пришельцам. Олег обнаружил, что они одного роста, чему Овид тоже слегка удивился. Руки его были сильные, крепкие, а когда сдавил плечи Олега, тот ощутил, что в пальцах правителя сила нешуточная.
— Спасибо, — сказал Овид густым медвежьим голосом, — что вовремя подоспели... Мой дурак больно храбрый, во все драки влезает... ему бы только повзрослеть малость! Чтоб и храбрость осталась, но и ума прибавилось...
Скиф покосился на молодых девушек, все рассматривают его внимательно, улыбаются, строят глазки, возразил горячо:
— Он дрался отважно!.. Я жалею, что мы не захватили с собой голову дракона, но ваш сын был ранен серьёзно, мы спешили...
Овид кивнул, взглянул на Олега внимательнее, помедлил, сказал уже осторожнее:
— Ты не похож на воина. Но мне чудится, воинам с тобой лучше не встречаться на узком мостике.
— Я мирный человек, — возразил Олег. — Почти всегда.
— Ага, знаю я эти «почти». Ладно, твой друг, вижу по глазам, не понимает, почему мы не пируем, почему не слышно похвальбы о боевых победах... Тхор! Вели накрыть столы в малом зале!
Тучный мужчина выдвинулся из-за девушек, спросил обреченно:
— Опять пир?
— Не опять, — сказал Овид наставительно, — а снова!
Скиф с сожалением оглянулся на девушек, им нет места на мужских пирах, двинулся за распорядителем.
Пир был как пир: три стола в зале, еще один на возвышении, для Овида и его близких. В число близких он пригласил Олега и Скифа, из приближенных остался только толстячок Тхор, Овид его назвал управителем.
По всему залу зажгли множество светильников. Огромные, массивные, медные в виде голов драконов, где огни вырываются из разинутых пастей, они окружали весь зал, даже с потолка свешиваются на металлических цепях. В ярко освещенном зале ярче блистает медь посуды, пряжки и бляхи на одежде, а хмурые лица кажутся веселыми. Да и нет здесь хмурых лиц. Даже с лица Овида исчезли следы озабоченности, когда к нему подошел один из лекарей и что-то пошептал на ухо.
Скиф понял, что с наследником црестола все обошлось, а раны хоть и глубокие, но неопасные.
На стол подавали жареное, печеное, тушеное — Овид явно любит поесть и знает в этом толк. Под дальней стеной возвышается громадная печь: судя по заслонке, там пекут целиком быков, а по всем четырем углам зала жарко полыхают очаги. На вертелах жарят гусей, лебедей, молодых поросят, и все это сразу с пылу и жару да прямо на столы!
На глазах изумленного Скифа заслонку печи откинули оттуда хлынула волна сухого жара, а целый отряд слуг на огромном подносе с длинной ручкой толщиной с бревно вытащили, кряхтя и постанывая от натуги, целиком запеченного быка.
В разгар пира в дверях появился ярко одетый придворный, провозгласил:
— Из земель Славии прибыли знаменитые певцы Муншир, Пенк и Рибопляс!.. Их отпустили, наградив великими дарами!
В зал вошли трое молодых парней. Одетые чересчур ярко, Скиф их сразу невзлюбил, с длинными грязными волосами, что падают до середины спины, лица пухлые, капризные, в глазах снисходительная наглость.
Скиф посмотрел на Овида, изумился, как быстро может превратиться добродушное лицо в почти звериную морду. Сперва прилила густая кровь, признак гнева, затем разом отлила, как бывает только в минуты сильнейшей ярости, ноздри хищно раздулись и затрепетали.
— Те... самые? — прорычал он негромко.
— Они, — ответил управитель с поклоном. Овид качнул в сторону певцов головой. К изумлению Скифа, как из воздуха возникли могучего вида воины. Сунув мечи в ножны, забежали к певцам сзади и ухватили за локти. Овид улыбнулся, как улыбнулся бы волк при виде дрожащего зайчонка, властным жестом указал на печь. Скиф не поверил глазам, но рука правителя в самом деле вытянута по направлению печи, а указательный палец смотрит прямо на широкую чугунную заслонку.
Олег спокойно раздирал молодого гуся. Коричневая корочка трещала и разламывалась, выпуская облачка сводящего с ума пара. Сладкий сок обжигал пальцы Олег выдрал наконец мощный кусок мяса, а Скиф все не мог оторвать глаз от страшной сцены, когда троих беспечных, ничего не подозревающих певцов вот-вот затолкают в горящую печь!
Он бросил умоляющий взгляд на Олега, Овид тоже зыркнул из-под нависших бровей на одного, на другого, засопел, вперил взгляд в спины стражей. Те, заламывая руки вяло упирающимся певцам, дотолкали их до печи. Кто-то услужливо распахнул перед ними массивную заслонку.
Видно было, как дрогнули даже стражи под ударом сухого жара. Певцы, поняв, что их ожидает, подняли крик. Кто-то из стражей оглянулся, но Овид неумолимо указал на печь. Певцов подхватили, затолкали одного за другим вовнутрь, захлопнули заслонку. Донесся вроде бы слабый крик, но тут же потерялся в неизбежной разноголосице зала, скрипе сидений, шарканье ног.
Слуги начали торопливо подбрасывать в и без того раскаленную докрасна топку сухие березовые поленья. Пламя загудело, заревело с новой силой.
Овид засопел, на бледное и вздрагивающее лицо вернулся нормальный цвет. Но в голосе все еще дрожала ярость, он заговорил со злым нажимом:
