Читаем без скачивания Выход 493 - Дмитрий Матяш

Это вошел другой крысолов.

А что ты будешь делать, а? (защемились крысы во все углы, отвратительно запищали) Что ты будешь делать, громила ты херов, когда уже дряхлый старик сядет за руль БМП? Помашешь ему платочком, перекрестишь вслед и пойдешь со спокойной душой спать на своем гребаном матрасе, зная наверняка, что тот уже не в состоянии ни стрелять, ни драться? (все меньше…) Успокоишься, что тебя миновала сия чаша и Совет тебя не тронул, как никогда не трогает? (…и меньше) Будешь дальше воспитывать своих курсантов, не задумываясь для чего ты это делаешь? (… и еще меньше). А что будет через месяц-другой, знаешь? Знаешь, что случается, когда человек дни и ночи напролет прислушивается к звукам — а не лязганье ли это гусениц слышится вдали? Ты же возненавидишь себя! Возненавидишь, потому что с каждым днем все явственнее будешь понимать, что ты нужен был там, что те люди нуждались в тебе, но ты побоялся…

Побоялся?! Ты что это, вправду? (три черных крысы остановились, развернулись)

Не обманывай себя хотя бы сейчас — да, побоялся! (кыш…) Попытке найти проточную воду ты предпочел медленное испарение из пересыхающей лужи.

Проточную воду? О, друг, да ты никак философ, я погляжу. (те же крысы, на одну меньше) Оптимист, значит? Считаешь, в Харькове тебе медом намазано? Все еще веришь, что мир можно вернуть людям? Если так, то ты смешон, ей Богу. И мне тебя истинно жаль. А почему ты не подумаешь, что твой ручей может иссякнуть быстрее, чем испарится, как ты назвал, моя лужа?

Почему же не думаю? Думаю. Но не обманывайся — тебе этого не хочется, так же как и мне. Ведь смерть не бывает одинаковой, и ты знаешь это отменно. Одно дело умереть, пытаясь выбраться из горящего котла еще и помогая при этом другим, и совсем другое — опустив руки, эгоистично низвергнуться в пучину. А ручей… Что ж, даже если он иссякнет, то за то время, что он тек, признай — он жил! Пока он бежит, он живет, понимаешь? Он живет, а не бессмысленно испаряется! Живет… Живет… (больше ни одной)

Крысолов уснул. После нескольких поистине тяжелых дней, сначала посвященных подготовке к экспедиции, а теперь уже и во время ее продвижения, ему наконец удалось уснуть. И крысы больше не донимали его.

Снился пляж и набегающие на него белые барашки волн. Он никогда не видел моря вживую, но откуда-то знал, как шумит прибой. Как кричат чайки. Как поглаживает лицо легкий теплый бриз. Как бегут где-то в вышине белые пушистые клочки туч. Как мягко и приятно шевелится под ногами золотистый песок. Как заманчиво шелестят широколистные кипарисы.

Господи, какая же это идиллия! Полжизни, не задумываясь, отдал бы чтоб только оказаться в этом месте не во сне. С разгону вбежать в это бескрайнее синее море, поднять в воздух мириады брызг и отдать все свое тело, без остатка, в объятия нагретых щедрым южным солнцем волн. И больше ничего не просил бы от жизни. Клянусь, больше ничего…

Господи, как же красив был созданный Тобою мир! Так бы и созерцал его до скончания дней…

Очнувшись, Крысолов первым делом взглянул на часы и был приятно удивлен — он проспал почти четыре с половиной часа. Неплохой результат. Все же лучше, чем надвинув на глаза кепку и скрестив на груди руки полулежать в запыленной кабине и отгонять от себя словно назойливых мух отрицательные мысли. И хотя в ногах даже после сна все еще чувствовалась тяжесть, прилив сил сон, безусловно, обеспечил.

— Спали? Счастливчик. А у меня бессонница уже с месяц. Крысы…

Приподнявшись на локтях, Кирилл Валериевич изумленным взглядом окинул забравшегося на переднее колесо трактора поникшего, изнуренного, с синими мешками у глаз то ли от недосыпания, то ли от всей прожитой жизни старика. Вспомнились слова Стахова, когда он рассказывал, как тот подслушал его разговор с одним из новичков. Что тут скажешь, умеет старик подкрасться незаметно, умеет.

— Что вы сказали? — выдавил Крысолов из себя, все еще находясь в дремотном состоянии, не в силах избавиться от мысли, что старик присутствовал не только здесь, на этом колесе, но и в его голове, наблюдая за разыгравшейся там баталии.

— Крысы, говорю, — поднял брови Василий Андреевич. — Только закрываю глаза, и вижу целые полчища. Как ж тут уснешь?

— Знакомо, — честно ответил Крысолов.

— У вас тоже такое бывает? — неподдельно удивился старый полковник.

— Если выражаться фигурально, то — да, бывает. Хотя чаще они имеют форму вопросительных знаков. — Крысолов приподнялся и сел, опершись спиной на решетку лобового стекла.

— Вопросы… Сомнения… Да-а-а… — будто погрузившись в мир прошлого, задумчиво протянул Василий Андреевич. — Рано или поздно они одолевают каждого человека, не говоря уже о тех, на кого возложена большая ответственность. Поверьте, Кирилл Валериевич, я понимаю вас больше чем кто-либо. И знаю, какие думы тяготят вам сердце. Но вам, в отличии от меня, еще не за что чувствовать вину. Вы все делаете правильно, и люди доверяют вам. А доверие — это самое главное, уж поверьте.

— А вы чувствуете за собой вину? — осторожно спросил Крысолов.

— Хм, — уголки рта у старика приподнялись. — Думаю, вы мне чертовски польстите, если не сочтете, что вся эта экспедиция существует благодаря мне.

— Я об этом не думал, — повел бровью Кирилл Валериевич. — Но даже если подумаю, уверен, не найду в ваших действиях вины. По-моему, никого насильно в экспедицию не заставляли записываться. Никого не принуждали, никому не угрожали. И, если мне не изменяет память, желающих было в два с половиной раза больше, чем мы набрали. Стало быть, люд сам принял решение, как и я с вами. За что вы хотите заняться мазохизмом своей совести я действительно не понимаю.

Старый полковник снова улыбнулся.

— Вы искренни и справедливы, Кирилл Валериевич. Наверное, за эту черту все вас и любят. Но, знаете ли, все же есть разница в поступках людей. Это немного не так, как в Библии, где любое нарушение закона, либо то убийство, либо выкуренная сигарета, есть один грех и отвечать за это все равно смертью. В жизни, между людьми, все по-другому. Ведь, думаю, вы не станете отрицать, что есть разница между тем человеком, что возглавляет экспедицию, и тем, кто спровоцировал ее существование? Кто родил ее. Как вы считаете, у кого из них петля на шее затянута больше? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Не обижайтесь, Кирилл Валериевич, право, я не хотел вас оскорбить, но, думаю, даже если вы и провалите миссию, тьфу-тьфу — он поискал глазами деревянный предмет, чтоб постучать по нему, но не найдя ничего подходящего, забавно постучал себя по лбу, — проклинать вас никто не станет. А меня будут. Ведь не настаивай я на том, чтобы экспедиция существовала и, глядишь, все сидели бы дома, овсяные лепешки ели. А так я, старая калоша, во всем виноват, — он досадливо хлопнул себя по колену. — Вряд ли молодому Владимиру Ивановичу удалось бы убедить народ если бы я тогда не упрекнул Толкачева… — он отвел взгляд в сторону и Крысолову, изначально принявшему слова об субординации как упрек, теперь почему-то стало жаль несчастного, ссутуленного дедка, в которого превратился полковник Щукин. — Так что, товарищ начальник экспедиции, рано тебе еще грустить и жалеть о чем-то. Рано.

Старик заговорщицки подмигнул Кириллу Валериевичу и, опасливо подстраховываясь узловатыми пальцами, нетвердо соскочил на землю (и зачем влезал на то колесо вообще?), после чего неуверенной, какой-то кривой походкой подошел к разложившим костер дежурным и, спросившись, подсел к ним. Те охотно приняли полковника в свою компанию, предложили чаю. Но он то ли скромничал, то ли побоялся за дряхлое сердце, но разделить с дежурившими Тюремщиком и Бешеным удовольствие от чаепития отказался.

Крысолов задумался.

Зачем же он здесь, этот старик? Что он хочет найти? Для чего оставил дом? Неужели не наигрался еще в войнушки? Неужели захотелось на старости лет острых ощущений? Нет, в это не верится совсем. Тогда почему? Да потому, что полковник человек хоть и скрытный по натуре, — чему собственно удивляться совсем не стоит, — но у него же на лбу написано, что он так же, как и все, не смог бы жить нормально, если бы экспедиция ушла без него. Он бы увядал, пропадал бы, как забытый на поле после уборки урожая стебелек пшеницы.

Вопил бы, кричал бы… Не обходите меня стороной, не забывайте, не отворачивайтесь… Возьмите меня, у меня еще есть полный зерна колос… Я еще пригожусь вам. Не дайте мне сгнить.

И тут Кирилла Валериевича осенило. Вот! Вот, что всех их — ВСЕХ ИХ — без исключения, объединяет! Чувство, что своим участием они смогут помочь друг другу. Чувство, что каждый из них является звеном, создающим собой крепкую, прочную цепь! Чувство, что он не может остаться, потому что он больше нужен там, в экспедиции! И не важно, куда она направляется, да хоть на Чукотку, хоть на Аляску — это всего лишь фон. Это всего лишь повод, чтобы им стать командой. Чтобы прикрывать друг другу тыл, чтобы подставлять свое плечо тому, кто этого требует, и чтобы в итоге, сжавшись в один кулак, «пробить на фанеру» этот мир и еще помочь тем, кто нашел способ просить о помощи!