Свет фонарика указывает путь, пока я тащусь вверх по лестнице, прислушиваясь к любым звукам: движению, плачу, чему угодно. Но ничего не слышу. Ничего, кроме этой проклятой песни и звука собственного учащенного пульса, когда, наконец, добираюсь до коридора второго этажа.
Пять дверей.
Три из них закрыты.
Ну, вот и все.
— Рэйн? — кричу я снова, но знаю, что она не ответит. Я стараюсь не думать о причинах, когда освещаю фонариком первую открытую дверь справа.
При виде черной косы у меня перехватывает дыхание, но я с облегчением выдыхаю, когда понимаю, что она лежит на переполненном мусорном ведре. Рядом с раковиной.
Внутри никого нет. Это просто пустая ванная комната.
Когда я распахиваю следующую дверь и не нахожу ничего, кроме полотенец и простыней, меня посещает одна мысль.
Может, это Рэйн убила старого ублюдка? Я видел, как она легко подстрелила двух мудаков в «Хакаби Фудс», как будто ей это ничего не стоило. Она могла убить и его тоже, если бы это была самооборона.
Я хочу в это верить. Хочу думать, что Рэйн вышла победительницей из этой хреновой ситуации. Я хочу обнаружить, как она сидит, раскачиваясь, в каком-нибудь углу, потому что сошла с ума. А не потому, что сломалась.
Когда подхожу к последней двери справа, песня начинается снова.
— Рэйн? — Я легонько стучу, прежде чем повернуть ручку, чтобы не напугать человека, который может оказаться внутри. — Это Уэс. Можно мне войти? — Я приоткрываю дверь и готовлюсь к удару, но единственное, что бьет мне в лицо — это тот же самый трупный запах, что и внизу.
Дерьмо.
Я натягиваю рубашку на нос и, приближаясь к бугру на кровати, молюсь каждому гребаному Богу, которого только могу вспомнить. Пожалуйста, пусть это будет не она. Пожалуйста, пусть это будет не она. Я молю тебя. Знаю, ты чертовски ненавидишь меня, но просто… бл*дь. Пусть это будет не она.
Я беспомощно смотрю, как свет от фонарика скользит по краю кровати с балдахином и по поверхности лоскутного покрывала в цветочек, которое натянуто на лицо человека, точнее, где оно было раньше — судя по размеру и расположению темно-бордового пятна на ткани. Я не решаюсь стянуть его вниз. Мне это и не нужно. Светло-русые волосы, веером рассыпанные по рваной подушке, которая усыпана перьями и пропитана густой, как смола, кровью, говорят все, что мне нужно знать.
Миссис Уильямс уже не спасти.
Надеюсь, что еще не слишком поздно спасти ее дочь.
Мои ноги приходят в движение, кишки скручиваются, а руки сжимают фонарик, как спасательный круг.
И это не потому, что мне страшно.
Теперь я точно знаю, где ее искать.
В конце коридора музыка звучит громче, поэтому последняя комната слева должна быть той самой. Я шагаю по покрытому ковром полу и поворачиваю ручку. Я не стучу, не выжидаю и не распахиваю дверь с безопасного расстояния. Все мои инстинкты выживания вылетают в гребаную трубу, когда я прорываюсь через последнее препятствие, стоящее между мной и моей девочкой.
Первое, что я ощущаю — это запах. Он не трупный и металлический, как в остальном доме. Он такой же ароматный и сладкий, как недавно приготовленные ванильные булочки. Я закрываю за собой дверь и делаю глубокий вдох, как утопающий пловец, вынырнувший на поверхность воды. Знакомый запах наполняет мои легкие и поднимает настроение. Оглядывая комнату, я повсюду нахожу его источник. Зажженные свечи освещают каждый уголок маленькой комнаты Рэйн. Я выключаю фонарик и убираю его обратно в карман, осматриваясь в уютном пространстве. Кое-где на полу лежат тетради и одежда. Вдоль левой стены расположены книжные шкафы с беспорядочно расставленными книгами и безделушками. Кровать и письменный стол занимают большую часть правой части комнаты. И там, на этой кровати, спит моя собственная Спящая красавица.
Она лежит на животе поверх покрывала, представляя собой воплощение совершенства в этом гребаном доме ужасов.
Я пересекаю комнату в два шага. Первое, что делаю — это хватаю с прикроватной тумбочки светящийся телефон Рэйн и нажимаю на паузу. Кладу его обратно и облегченно выдыхаю, когда эта гребаная песня прекращается, и вокруг нас воцаряется тишина.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Рэйн лежит лицом к стене, поэтому я сажусь на край кровати и провожу рукой по ее блестящим черным волосам. Они кажутся такими гладкими под моей ладонью. Гладкими и реальными. Ничто не имеет значения за пределами этих четырех стен. Хаос, опасность, разлагающаяся смерть. Ничего этого не существует. Есть только я, мой спящий ангел и безмолвное чувство покоя.
— Рэйн, — шепчу я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в висок.
Но когда мои губы касаются ее кожи, моя иллюзия счастья рушится.
Она холодная. Слишком холодная.
— Рэйн! — Я легонько трясу ее за плечо и наблюдаю за тем, как ее безвольное тело безжизненно двигается.
— Твою мать! Рэйн!
Я вскакиваю на ноги и переворачиваю ее к себе лицом.
И это то же самое, что снова заглянуть в глаза Лили.
Фиолетовые губы.
Фиолетовые веки.
Пепельная кожа.
Я опоздал.
Я чертовски опоздал.
— Просыпайся, Рэйн! Ну же, детка! Очнись!
Мои глаза и руки обшаривают каждый дюйм ее тела в поисках пулевого ранения, перерезанного запястья, хоть чего-то, что могло бы объяснить, почему она, черт возьми, не просыпается. Но я ничего не замечаю. Никакой крови. Никаких порезов. И только разорвав ее фланелевую рубашку, я нахожу ответ.
Или, точнее, не нахожу.
Драгоценный пузырек гидрокодона исчез.
— Черт возьми, Рэйн! — мой голос срывается, произнося ее имя, как приливная волна, сталкивающаяся с волнорезом. Затем я прижимаю пальцы к яремной вене, пытаясь нащупать пульс, который, знаю, что не почувствую.
— Черт возьми, — шепчу я, притягивая ее безжизненное тело в свои объятия.
Я кладу ее руки себе на плечи и сильнее прижимаю к груди.
— Мне очень жаль, — слова звучат как беззвучные рыдания.
Я крепче сжимаю ее тело и зарываюсь лицом в ее шею. Ее пальцы едва касаются ковра, когда я раскачиваю ее взад и вперед. Раньше ей это нравилось. Это ее успокаивало.
— Мне так чертовски жаль.
Я обнимаю ее за ребра, прижимаясь к ней так же, как прижимал к груди ту проклятую подушку.
«Тебя любят», — гласила она.
Я откашливаюсь горьким печальным смехом, чувствуя вкус собственных слез на ее холодной, липкой коже.
Меня любили. И вот тому чертово доказательство.
Рэйн пережила убийство-самоубийство своих родителей, потерю друзей и бойфренда, распад целого гребаного города, но именно мое пренебрежение окончательно сломило ее.
Совсем как Лили.
Впервые в жизни я думаю о самоубийстве. Я мог бы просто лечь рядом с Рэйн, обнять ее и, используя дробовик мистера Уильямса, добавить еще один труп в этот гребаный дом смерти.
Но я не могу, и это мое чертово проклятие. Я — выживальщик.
И когда я на своей щеке ощущаю слабый и мимолетный пульс Рэйн, то знаю, что все это время я был прав насчет нее.
Она — тоже выживальщик.
23 апреля
— Смотри, — Уэс хватает меня за руку, указывая на цифровой рекламный баннер «Бургер Паласа», когда мы пересекаем шоссе. — Он все еще горит. Какого хрена?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Я фыркаю и закатываю глаза.
— Наверное, у них есть запасной генератор. Не дай Бог, чтобы мы хотя бы один день не могли величать этого дурацкого Короля Бургеров на его дурацкой чертовой лошади.
Когда мы подходим ближе, я краем глаза смотрю на этого жлоба, и кажется, будто он смотрит на меня в ответ.
Анимированные глаза впиваются в мои, когда глубокий голос грохочет из громкоговорителя:
— Что вы сказали, юная леди?
Я смотрю на Уэса, который в ответ лишь пожимает плечами, а затем перевожу взгляд обратно на цифровой баннер.
