— Преферанс, что ли?
— Да, в преферанс.
— Нет, не сподобился.
— Вот, значит, что скажу, по-карточному: мизер купил ты неудачно, при пяти взятках, пожалуй, остаешься.
— Плохо это?
— Куда уж хуже.
Глушко нынче был главой ассенизационного обоза. Организация эта, по словам самого Глушко, работала «не бей лежачего», хоть запахи источала на всю «губернию». Днем начальник пропадал на обозном дворе среди вонючих бочек, а по вечерам усаживался за преферанс с пивом и водкой.
Хозяйкой в доме была Люда, подвижная и смышленая девчушка. Мать давно умерла, оставив двух дочек и мужа. Старшая уже была замужем, проживала в Егоршино, под Свердловском, а младшая — с отцом. Тоненькая, белесая и востроносенькая Люда по вечерам сиживала на скамеечке, пела под гитару, собирая вокруг себя солдат и цивильных. Итальянцы, дымя сигаретами, добродушно подпевали: «А я пиду в сад зельеный, в сад криниченку копат...»
Она внимательно и, надо сказать, настороженно приглядывалась к своему новоявленному «двоюродному братцу», видимо соображая, какая миссия выпала на ее долю. Вскоре они подружили. Она называла его «дядя Вася», хоть приходился он ей кузеном. Иногда и кузен подсаживался к солдатам, щелкал или, как говорила Люда, «лузгал» семечки, вступая в беседы, когда надо было, ругал Советы и порядки при них. Он слегка посвежел, хотя зеркало на комоде по-прежнему отражало худое и часто небритое лицо.
Дядя Вася сошелся с железнодорожником Никифором, жившим во дворе, и стал делать зажигалки. Он подолгу не бывал дома, а простаивал за верстаком у соседа.
Однажды кто-то попытался спугнуть Сташенко. Люду расспрашивали о нем, кто да откуда, чем живет. Девчушка встревожилась, хоть виду не подала. Она не раз уже по просьбе дяди Васи носила в один дом книжки, все больше томики Лермонтова. «Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит». Сташенко сказал ей, чтобы никому не рассказывала про эти его чтения.
О любопытствующем том человеке она тотчас же рассказала дяде Васе и отцу. Папа был выпивши и сказал, что мало ли шантрапы ходит нынче по белу свету и стучит в чужие калитки? Он, если надо, до самого гебитскомиссара дойдет и обрубит тот наглый нос, что в его ароматную епархию суется. Его сам Петря назначил и стоит за него...
Однако Сташенко по-другому откликнулся на слова Люды. Он еще раз расспросил девочку о том, кто «лузгал» с ней семечки. Какой на вид, возраст, приметы — глаза, нос, одежда...
Тревога уже знакомо поднимала в дорогу, совала в руки суковатую палку, набрасывала на плечи старую, засаленную котомку. В пути он чувствовал себя прочнее, он не привык засиживаться, а здесь вот зажился. Надо уходить. Сказал об этом Люде. Та прижалась к нему, чужому, и он, истосковавшийся по своим, вспомнил дочь, сына, жену, с которыми простился дождливой ночью на станции Чаплино, куда их домчал шальной грузовик.
— Ничего, Людочка, мы еще встретимся. Гора с горой не сходится, а человек с человеком, ого! Я тебя еще познакомлю со своими. У меня чуть помоложе девочка, Валентиной, Валюхой зовут.
— Она пионерка? — спросила Люда.
— Пионерка, конечно. А ты?
— Я тоже была в пионерах, один раз даже в лагерь ездила.
Он обнял ее, поцеловал.
— Спасибо тебе за все, дочка.
— Ну вот еще, дядя Вася. За что спасибо? С вами веселее. Отец сами знаете какой...
На этот раз странное предчувствие заставило его сесть за стол и записать все, что запомнил мозг в последние месяцы. Этого он еще ни разу не делал. Все — в голове. Чем больше накапливалось в памяти различных сведений, тем сильнее опасался он карандаша и бумаги. Нынче, царапая пером, он вспоминал людей, чьи имена заносил в список, скрип калиток, мерцание каганцов, рукопожатия, приглушенный говорок... Каждый новый надежный адрес он мысленно взвешивал, словно грамм радия, излучавшего спасительную энергию. Когда список уже лежал перед ним, страх вдруг наполнил его: не предает ли он подполье? Вот ведь существует уже дубликат того, что таится в его памяти. Достанься врагу и...
Сташенко надежно спрятал листок. Только один человек, кроме него, знал потайное место. Придет время — и, может, понадобится оставшимся точная география сопротивления.
После этого Сташенко стал готовиться в путь. Еще день, еще два — и снова замаячит на дорогах области его невзрачная фигурка, не вызывая подозрений у полицаев и гестаповцев. Впрочем, документы у него в порядке, выправлены по последнему слову подпольной техники на имя слесаря-ремонтника железнодорожного депо Никиты Лысого — под этой кличкой знали его некоторые подпольщики.
Побывает он в Дзержинске у латыша Литебрандта, которому удалось сохранить всю организацию. Городок металлургов был крепкой опорой подполья, и Сташенко редко бывал там.
2
Наутро Сташенко отправился на базар купить махорки. Несмотря на больные легкие, он курил. Напарник его, Никифор, остался дома, а он пошел.
Солнечный день ослепил Сташенко, засидевшегося с паяльником у верстака. Привыкнув к дневному свету, он запрокинул голову и долго не мог оторваться от синего неба и облаков, плывущих в бездонном пространстве. Ветерок овевал его дубленое лицо. Он расстегнул выцветшую гимнастерку, подставил грудь ветру и солнцу. Лечитесь, легкие, пока солнце милует! Медовые запахи акации налетели на него и заставили глубже и сосредоточенней вдыхать аромат. Лечитесь, легкие! Никогда еще за последние месяцы он не чувствовал себя так хорошо и уверенно. Болезнь опять отступила, кашель перестал мучить. Каждое утро он просыпался с надеждой на что-то значительное, что ждет его, и даже тяжкое поражение Красной Армии под Изюмом и Харьковом не сломило его бодрости. Тревога последних дней тоже улеглась: мало ли кто ходит под окнами и сует свой нос в чужие дела?
Базар встретил Василия Сташенко нищенской суетой, обычной крикливой своей деловитостью. Люди меняли, приценивались, примеряли, взвешивали на весах и ладонях, усовещивали, ссыпали, высыпали, укладывали в мешки, увязывали в пакеты. Привычным глазом Сташенко определил: спичек на базаре нет. На его ладони появились две медные зажигалки.
— Автомат-зажигалки! Камешки — первый сорт! Автомат-зажигалки!
Он ходил по базару, встречая знакомых, таких же, как и он, кустарей, пробавлявшихся куплей-продажей, улыбался им, солнцу, ветру, всей базарной неразберихе, привольной и неустойчивой, как сама жизнь. Впрочем, базар был для него не только пестрой лавочкой «даю-беру». Это была весьма содержательная, хотя и затрепанная книга, которую он умело читал и изучал. Сегодня почему-то из этой книги были вырваны важные странички: исчез старик с семечками. Вместо него подле крытого рундука стояла незнакомая женщина с тряпьем. Не увидел Сташенко и привычных посланцев с хуторов Гдановки и Сурского, где действовали надежные группы. Это смутило его, и он заторопился.
Зажигалки быстро ускользнули из его рук. Купив два стакана махорки, Сташенко ссыпал ее в карман потрепанного пиджачка. Скрутил козью ножку и набил ее махоркой, но прикурить не успел. К нему подошел какой-то человек и крепко взял за руку повыше локтя. Сташенко попытался высвободиться и выронил цигарку.
— В чем дело? Чего хватаешь? — спросил он, не зная, откуда наносит несчастье. Встречи последних дней не вызывали никакой тревоги.
— Пройдем в полицию.
— За что?
— Там разберемся.
Это было первое столкновение с властями. Солнечный день помутился. Сташенко по скромности не преувеличивал значения своей персоны, но знал, кого ищут гитлеровцы. Им нужен был «гроссекретарь».
... Внезапно он увидел Катю Помаз. Надежно законспирированная Катя была так неуместна здесь, на улицах Павлополя, что он поначалу усомнился: она ли? Увы, это была она. В знакомом ситцевом платьице, красивая, с потемневшим от загара лицом и злым взглядом. Прическа, причудливо взбитая на голове, еще более отчуждала почти родной облик Кати. Что с тобой, девочка?
Она шла ему навстречу в своих стоптанных туфельках, и он, вдруг увидев неподалеку солдат с собаками на поводьях-струнах, тотчас понял, что и ее появление, и настороженность овчарок, рвущихся с поводьев, и скопление военных, и торопливость его провожатого из цивильных — все это для него и ради него. Катя Помаз узнала Василия Ивановича и не скрывала этого от окружающих.
Тогда Сташенко тоже решил, что нечего скрывать явное. Швырнув горсть махорки в лицо агенту, шедшему рядом, он ударил его наотмашь и кинулся к базару. Все дороги, пройденные им с посошком, протянулись этой единственной улочкой, из которой в общем-то выхода не было.
Сзади затрещали частые выстрелы. Над головой взвизгнули пули.
Люди, только что мирно торговавшие на базаре, бросились врассыпную, как бы освобождая дорогу преследуемому. Невысокая кирпичная ограда церквушки могла бы скрыть его, если бы он успел перемахнуть через нее.
