прохожий, и мы попросили его указать нам дорогу. Он сказал:
«Позвольте, да ведь вы идете в противоположную сторону! Поворачивайте и идите обратно, и вы попадете прямо к „Оленю“!»
Мы сказали:
«Знаете, мы там уже были и нам не понравилось, — совсем нет жимолости».
«Что ж, — сказал он, — тогда есть еще Мэнор-хаус, как раз напротив „Оленя“. Вы не были там?»
Гаррис ответил, что нам не хочется туда идти, — нам не понравился вид человека, который там стоял; Гаррису не понравился цвет его волос и не понравились его башмаки.
«Вот уж не знаю, как вам и быть, — сказал прохожий. — У нас нет других гостиниц».
«Нет других гостиниц?» — воскликнул Гаррис.
«Нет», — ответил тот.
«Куда же нам теперь деваться?» — взвыл Гаррис.
Тогда взял слово Джордж. Он предложил нам с Гаррисом построить гостиницу себе по вкусу и поселить в ней, кого нам будет угодно. Что же касается его, то он пойдет обратно к «Оленю».
Величайшим гениям человечества никогда не удавалось воплотить в действительность свои идеалы: так и мы с Гаррисом познали тщету земных желаний и поплелись вслед за Джорджем.
Мы притащили свой багаж к «Оленю» и сложили его на пол в холле.
Хозяин гостиницы вышел к нам и сказал:
«Добрый вечер, джентльмены».
«Добрый вечер, — отозвался Джордж. — Пожалуйста, предоставьте нам три постели».
«Мне очень жаль, сэр, — отозвался хозяин, — но боюсь, что это невозможно».
«Ну что ж, так и быть, — сказал Джордж, — обойдемся двумя. Двое из нас поспят на одной постели… Не так ли?» — продолжал он, обращаясь к Гаррису и ко мне.
«Разумеется», — сказал Гаррис, считая, что мне и Джорджу одной кровати хватит за глаза.
«Очень жаль, сэр, — повторил хозяин, — но во всем доме нет ни одной свободной кровати. Если хотите знать, у нас на каждой кровати спят по двое, а то и по трое джентльменов».
Сперва мы пришли в отчаяние.
Но Гаррис, как опытный путешественник, оказался на высоте положения и, весело смеясь, сказал:
«Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Придется потерпеть. Устройте нас как-нибудь в бильярдной».
«Мне очень жаль, сэр. Три джентльмена уже спят на бильярде и двое в гостиной. Нет никакой возможности устроить вас на эту ночь».
Мы навьючили на себя вещи и побрели в Менор-хаус. Там было очень уютно. Я сказал, что эта гостиница мне больше по душе, чем «Олень», а Гаррис сказал: «Ну, еще бы!» — и добавил, что все будет в порядке и не к чему нам обращать внимание на рыжего человека; к тому же, бедняга не виноват, что он рыжий.
Гаррис был настроен очень кротко и вполне разумно.
В Мэнор-хаусе нам просто не дали рта раскрыть. Хозяйка приветствовала нас на пороге сообщением, что мы уже четырнадцатая компания, которую она спроваживает за последние полтора часа. Наши робкие намеки на конюшни, бильярдную и угольный подвал она встретила презрительным смехом: все эти уютные местечки давным-давно расхватаны.
Не знает ли она, где мы могли бы найти приют на ночь?
Ну, если только мы не требовательны… она, конечно, не может рекомендовать… но в полумиле отсюда на итонской дороге есть трактирчик…
Мы не дослушали, подхватили корзину, и саквояж, и пальто, и пледы, и пакеты и побежали. Эта полумиля больше смахивала на милю, но мы ее все-таки одолели и, запыхавшись, ворвались в бар.
Там с нами обошлись невежливо. Нас просто высмеяли. Во всем доме было только три кровати, и на них уже устроились семь одиноких джентльменов и две супружеские пары. Случившийся тут же добросердечный лодочник посоветовал нам попытать счастья у бакалейщика по соседству с «Оленем», и мы пошли назад.
У бакалейщика все было переполнено. В лавке мы встретили какую-то старуху, и она сжалилась над нами и взялась проводить к своей знакомой, которая жила в четверти мили от лавки и иногда сдавала комнаты джентльменам.
Мы тащились туда двадцать минут, потому что старуха еле передвигала ноги. Она украшала наше путешествие рассказами о донимавших ее болях в пояснице, которые отличались исключительным разнообразием.
Комнаты ее приятельницы были заняты. Отсюда нас отослали в дом № 27, № 27 был битком набит и отправил нас в № 32, а № 32 был тоже набит.
Тогда мы вернулись на большую дорогу, и тут Гаррис уселся на корзину и объявил, что дальше не пойдет. Он сказал, что хочет умереть в этом тихом уголке. Он попросил нас с Джорджем передать прощальный поцелуй его матери и сказать всем родственникам, что он их простил и умер счастливым.
В эту минуту нам явился ангел, принявший образ мальчишки (перевоплощение было столь полным, что более полного перевоплощения и пожелать нельзя); в одной руке он держал кувшин пива, а в другой — обрывок веревки, к концу которого была привязана какая-то штуковина: он опускал ее на каждый плоский камень, попадавшийся ему по пути, и тотчас дергал кверху, производя при этом такой душераздирающий звук, что кровь застывала в жилах.
Мы спросили этого (не сразу узнанного нами) посланца небес, не знает ли он какого-нибудь уединенного домика с немногочисленными и немощными обитателями (желательно, престарелыми леди или парализованными джентльменами), которых нетрудно было бы напугать и заставить уступить на одну ночь свои постели людям, доведенным до крайности и готовым на все; или, может быть, он укажет нам пустующий свинарник, или заброшенную печь для обжига извести, или что-нибудь в этом роде. Ничего такого он не знал — по крайней мере поблизости, — но он сказал, что если мы желаем, то можем пойти с ним, и его мамаша, у которой есть свободная комната, пустит нас переночевать.
Мы бросились ему на шею и благословляли его, и луна кротко озаряла нас, и это была бы страшно трогательная сцена, если бы перегруженный нашими чувствами мальчик не свалился на землю под их тяжестью, а мы все не рухнули на него. Гаррис так преисполнился радости, что потерял сознание, и ему пришлось схватить кувшин с пивом и наполовину осушить его, чтобы прийти в себя; после этого он пустился рысью и предоставил нам с Джорджем тащить весь багаж.
Мальчик жил в маленьком коттедже из четырех комнат, и его мать — добрая душа — подала нам на ужин поджаренный бекон, и мы съели его до крошки — все пять фунтов! — и еще пирог с вареньем, и выпили два полных чайника чаю, и после этого отправились спать. Кроватей было две: раскладная койка шириною в два с половиной фута, на которой улеглись мы с Джорджем,
