Читаем без скачивания Без суда и следствия - Ирина Лобусова

В первый месяц нашего совместного существования я впала в бешеное отчаяние, которое угрожало рассорить нас навсегда. Меня убивал его образ жизни. Когда я встречалась с кем-то из его приятелей, про которого знала, что это самая опустившая сволочь без чести и совести, которой совершенно нельзя верить, то специально, чтобы меня разозлить, Андрей принимался выступать, что это самый честный, хороший и порядочный человек на свете! Таких приятелей у него были сотни. Я с трудом выживала в этом кошмаре.

Но однажды я посмотрела на ситуацию с другой точки зрения. И пришла к выводу, что недостатки могут быть и гораздо большими. И лучше Андрей со всеми его недостатками, чем жизнь без него. Потом я научилась не воспринимать Андрея всерьез. То есть на словах соглашаться с ним, а делать все по-своему. Это оказалось очень удобно.

С самого начала наших отношений Андрей стал показывать мне все свои работы. Даже обычная мазня (если б я тряпкой размазала краски по холсту) выглядела бы более художественно. Не разбираясь в искусстве, я все-таки поняла, что в случае Андрея не только о таланте, даже о каких-то способностях говорить очень сложно! Но ему было все равно, талантлив он или бездарен. Скорей ему нравилось то, что он бездарен — таланту нужно много работать, а работать Андрей не любил.

Картины Андрея с первого взгляда поражали слащавой нелепостью, хотя выглядели очень красиво. Я терпеть не могла слащаво-сентиментальный тип этих каминных украшений. Типичные картинки для спален старых дев, где ни один лепесток цветка, ни один стебелек или облачко не смели омрачить устоявшуюся убогую атмосферу. Стараясь потрафить мещанским вкусам, Андрей специально рисовал свои «картины»… с открыток (потому что открытки лучше покупаются!).

Я старалась избегать неприятной темы критики его творчества. Но притворяться я не умела. Он знал, что я думаю о его работах, и это его бесило. Часто в спорах он орал:

— Да кто ты такая! Тупая провинциалка, приехавшая из деревни! Тоже мне, художественный критик! Какая разница, что это не Ван Гог! Но Ван Гог при жизни продал только одну картину и закончил в сумасшедшем доме! А я продам все и стану очень богат!

Закончив орать, он выскакивал из дома, хлопнув дверью (на шум прибегала Юля и тоже орала: «Да выгони к черту этого психа!»), и шел к тем, кто его понимал (а значит, подальше от меня). Но потом он всегда возвращался. А когда он ко мне возвращался, у него начиналась депрессия. И я ухаживала за ним, словно за маленьким ребенком, терпеливо ожидая, когда он придет в себя.

Он был мне благодарен, и, кажется, в такие моменты ему было все равно, верю я в него или не верю. Он не понимал того, что я верю в него хотя бы потому, что безумно люблю. И мне хотелось, чтобы, начав работать, он подал хоть какие-то надежды!

Но Андрей не любил работать и предпочитал малевать плохие картины, не вкладывая в них никакого труда.

Долго наблюдая нелепость нашей семейной жизни (которая была похожа черт-те на что, только не на семейную жизнь), Юля подсказала мне выход. И за реализацию этого выхода я принялась со всей своей энергией, грызла Андрея до тех пор, пока он не сдался. А когда он сдался, то клятвенно пообещал сделать все, что я хочу. Юля уговорила своего шефа перевести крупную сумму денег в художественное училище и зачислить туда Андрея.

Каким образом он должен был попасть в училище, даже не сдавая экзамены, ему было абсолютно все равно. Пытаясь найти в своей душе некое подобие внешнего благородства (тяжело во всем быть обязанным женщине, тяжело даже для таких, как Андрей), он предпочитал ничего «не знать».

Все должно было быть хорошо. Но я почему-то жутко нервничала. Не знаю, сколько прошло времени, когда из дверей показалась фигура Андрея. Мы с Толиком вылетели из подворотни и бросились к нему.

— Ну что?

Лицо Андрея, как всегда, ничего не выражало.

— Кажется, поступил, — бросил он совершенно небрежным тоном.

— Кажется или точно?

— Какое имеет значение?

— Ты списки смотрел?!

В гневе я сама бегу внутрь, поднимаюсь на второй этаж, где на дверях возле деканата должны висеть списки, просматриваю и наконец нахожу: «А. Каюнов». Андрей понял уже тогда, что это поступление (такое нужное мне и такое не нужное ему) ничего не изменит в его жизни. Наоборот, станет еще одной из множества жизненных преград на его пути. На художников не учат. Не каждый, умеющий рисовать, может считаться художником…

— Ветер воет так, словно бог проклинает землю.

В подвале тепло, мои слова растворяются в жарком воздухе под потолком. Я лежу на кровати, накрытая двумя одеялами, с наслаждением вытянув ноги. На мне, кроме этих двух одеял, ничего нет. Но не холодно ни капельки, напротив, я чувствую что-то напоминающее жар (изнутри), мне так спокойно лежать, ни одну из этих секунд я не поменяю ни на что. Идет февраль — очередной месяц нашей любви. Древние часы с треснувшим циферблатом и гантелью вместо гири, бьют четыре часа ночи.

Андрей в старых джинсах сидит на полу возле печки и смотрит на огонь. Изредка он открывает дверцу, и яркая вспышка, с бешеной какой-то радостью вырвавшаяся на волю, освещает янтарным блеском его черные волосы и голую спину. Медленно и флегматично он произносит:

— Зачем ему проклинать? Все и так, без него уже проклято.

— Неправда!

— Тебе не холодно?

Я отрицательно качаю головой. Мне нужно говорить с ним, чтобы чувствовать его присутствие рядом, вырывая из железных тисков других измерений, необходимо говорить обо всем — об этой ночи, о печке, зиме, стульях, кровати, столе, наконец, о его настроении, о моей любви.

Но Андрей словно зависает в липком эфемерном пространстве, может быть, сегодня его уже не вырвать оттуда, может быть, его лучше не трогать, чтобы не нарушать священного бездействия души, но с каждым месяцем я люблю его даже сильней, чем прежде.

— Здесь так натоплено, будто нет никакой зимы.

В ответ — молчание, прерываемое лишь треском неизвестно откуда взявшихся дров.

— Ты либо молчишь, либо философствуешь, это невыносимо! Да скажи же хоть что-то наконец!

— Что тебе сказать?

— Откуда я знаю? Хотя бы что видишь там, в огне!

— Саламандру!

— Больной!

— Неправда. Я здоров и логичен, как танка Лао-Цзы.

— Немедленно прекрати, слышишь?

— Ладно, не буду. Лао-Цзы, кстати, не писал танка. И вообще каждый человек — паршивый мерзавец. По-своему, конечно.

— И я?

— И ты. Чем ты лучше всех? Мы все единое целое!

— Но я не хочу быть единым целым!

— Ты уже есть.

Теплая волна настоящего счастья (никак не связанная со смыслом его слов) обволакивает его туманом.

— Да что ты нашел там, в этом огне!

Андрей встает, подходит ко мне и садится на край кровати. Я обнимаю его за шею. В полумраке, нарушаемом только отблесками буржуйки, я целую резкие черты его лица.

— Я очень-очень тебя люблю, — говорит Андрей впервые со дня нашего знакомства.

Переселиться в общежитие «художки» из подвала Андрей решительно отказался. Одним осенним вечером после очередного скандала я вернулась домой, опечаленная до крайности, уставшая и с какой-то особенной пустотой в душе. Юлька внимательно в меня вглядывалась, потом решительно усадила на стул и сказали не терпящим возражений тоном:

— Рассказывай!

— О чем? — удивилась я.

— Обо всем. Об этих походах в подвал.

— Откуда знаешь?

— Тебя там видели. Кто — говорить не хочу. Так что давай выкладывай все про своего высокохудожественного друга, который благодаря деньгам моей фирмы поступил в художественное училище.

Я устала, я запуталась в собственной жизни, заревела и рассказала все. Юля слушала меня очень внимательно. Когда я закончила, она сказала:

— Что ж… Приведи своего гения, мы на него посмотрим. В конце концов, если он мне понравится, пусть переселяется сюда, в твою комнату.

— Юля, но…

— Что но?

— Мы не женаты.

— Девочка, Ты совсем дура. Не женаты — и слава богу! Я разве об этом веду речь? Ты его любишь, он тебя тоже, вот и живите с ним на здоровье, квартира ведь имеется. Не валяй дурака, а то его потеряешь.

— Ну, допустим, не потеряю, но что скажут родители?

— Это их дело?

— Боже мой, Юля, если б не ты… Я не знаю, что бы я делала. Ты мое божье благословение!

— Не дели шкуру неубитого медведя! Я же сказала: если он мне понравится.

Окрыленная, в тот же вечер я потащила Андрея к себе. Юльке он понравился, впрочем, исключительно внешне. Скорей всего вначале она не понимала его так же, как я. Впрочем, не поняла и потом, только никогда не показывала вида.

Андрей переселился в мою комнату, оставив мастерскую в подвале, где постоянно продолжал работать. Он отказался от этой мастерской через много лет, после того, как стал владельцем галереи на Красногвардейской. Я перешла на третий курс, Андрей завершал последний год учебы в училище.