— А вы знаете, Мариночка, вы насчет Стасика, может, и правы. Даже скорее всего, что правы, — задумчиво произнесла она, охватывая чайную чашку сухими пальцами. — Хотя так не хочется это признавать…
— Почему? — пожала плечами Марина, грустно улыбнувшись. — Жизнь есть жизнь, чего уж…
— Да, все это так, конечно. Просто мы все в той жизни были идеалистами — и я, и мой сын, и дети его… Вы знаете, как мы с ним носились, со Стасиком этим? Нам все казалось, будто мы его обижаем да унижаем на каждом шагу, просто одним своим благополучным существованием обижаем. Мы ведь очень хорошо жили раньше, знаете ли. Мой сын был известным в городе бизнесменом, он погиб два года назад. Да вы, наверное, слышали, тогда было много шума по поводу убийства Олега Барзинского…
— Ах вот оно что… — только и прошептала, удивленно распахнув глаза, Марина. — Слышала, слышала, конечно… А я еще все время думаю, что-то со всеми вами не так… А как же получилось, что вы здесь оказались, Ольга Андреевна? После него же столько всего должно было остаться!
— Так все за долги ушло, Мариночка! Мы тогда и не поняли, конечно, что это за долги такие были, и документы толком не рассматривали, нам предъявленные, — перед глазами будто пелена какая от горя была. Да и стремление честь его спасти плохую мне службу сослужило. Все, все к одному пришлось, все как-то быстро так завертелось… В общем, и опомниться мы не успели, как здесь оказались. И я, и внуки, и Алла, жена Олега. А потом у меня еще и инсульт случился не ко времени…
— Ну, а друзья? У него, у сына вашего, друзей, что ль, не было никаких? Почему вам не помог никто?
— А друзей в хорошие времена, Мариночка, был полон дом просто! Как говорится, плюнь — и в друга попадешь! И Олег тоже в те времена пословицу эту любил повторять, которая про «не имей сто рублей»… А только она, пословица эта, смысл свой имеет, когда речь идет именно о ста рублях этих. И все. И не больше. А если у тебя есть больше, то она себя и не оправдывает уже как бы…
— Ну, это мне понятно, — согласно закивала Марина. — Дружба — это удовольствие не для всех. Это только для бедных. А когда кошелек раскрывать уже и не хочется лишний раз, потому как чуть-чуть завелось в нем что-то, то и от друзей бывших хорониться начинаешь — а вдруг попросят! Это так и есть, это я по себе знаю! Вот недавно ко мне подружка приходила, которая меня на первых порах здесь, в городе, приютила, так я ей и дверь не открыла даже…
Ольга Андреевна улыбнулась, медленно поднесла чашку к губам. В который уже раз эта молодая женщина поражала ее своей прямотой и доходящей до абсурда искренностью. И впрямь — что на уме, то и на языке… И вроде как ругает она себя, а получается, что и не ругает вовсе, а просто предлагает себя в чистом, не изгаженном никакими условностями виде — вот такая вот я, мол, что теперь поделаешь… Она вздохнула еще раз горько и снова улыбнулась; и впрямь нельзя, наверное, обиду держать на Олежкиных друзей так называемых — у каждого из них свой путь, конечно. А искушения судьбы, они ж для всех одинаковы…
— Ольга Андреевна, а сноха ваша где? Не живет, что ль, с вами?
— Нет, Мариночка, не живет…
— Почему?
— Потому…
— Ну, а материально-то хоть помогает? Или нет?
— Знаете, мне не хочется об этом говорить, Мариночка…
— Значит, не помогает. Вот же сволочная баба… Замуж, что ль, вышла? Так пусть хоть алименты на Петечку платит тогда! При вашей-то теперешней бедности каждая копеечка на счету! Иль опять скажете, что я не права? Что надо личность человеческую с рождения уважать, и всякое такое подобное?
Вот не хотела Ольга Андреевна касаться больной темы, а снова взяло и прорвало ее, как давеча на слезы горькие. Видно, тоже накопилась в душе обида на легкомысленную невестку, как и горечь эта неизбывная, слезами вышедшая. Все, все она рассказала Марине, все про Аллу выложила. А главное, с удовольствием рассказала, и с удовольствием изошла на обвинения и попреки в ее адрес — и про то, как собралась она в свой Нюрнберг практически за один день, и про то, как просила не писать и не звонить ей туда, потому как бездетной да безответной представилась жениху своему немецкому, и про то, как не поинтересовалась ни разу, на что они тут существуют, и про то, что заваливает их теперь письмами без обратного адреса, в которых рассказывает в подробностях про заграничное свое богатое житье-бытье — только Петечку да Васеньку расстраивает зазря… Впервые Ольга Андреевна так вот вдруг разошлась да разоткровенничалась. Впервые прозвучал словами настоящий, отчаянный крик души, в котором было все — и стыд перед внуками за свою немощь, и неверие в эту так ожидаемую ими и вожделенную динамику в замерших ее мышцах, и страх признаться им в этом своем неверии, и еще больший отчаянный страх за Василисино с Петечкой будущее…
— Вот, Мариночка, смотрите — все, все завалено в доме этими ее письмами! И на подоконнике письма, и на холодильнике письма, и на Петечкиной полке письма — все тут в письмах от уважаемой фрау Майер! Вот, посмотрите! Они за мной, внуки мои, горшки выносят, а потом письма ее плаксивые читают о том, как она там по ним скучает да тоскует! А то, что у них будущего никакого нет, ее не волнует. Обидно… Васенька, она же, знаете, такая умница у нас. В отца пошла, в Олега, сына моего. В Сорбонне учиться собиралась, знаете…
Она разложила веером перед Мариной и впрямь лежащие на кухонном столе четыре толстеньких одинаковых конверта с заграничными марками и даже похлопала по ним тыльной стороной ладоней:
— Вот! Пожалуйста! Вот она как нам помогает! Хотя и бог ей судья, конечно…
Ольга Андреевна вдруг сникла и махнула рукой в далекое пространство. Выразительно так махнула, будто невестка Аллочка могла ее в этот момент и слышать, и видеть… И тут же остыла будто, и, словно пожалев о сказанном, сгребла разложенные веером письма в кучку, и отложила в сторону, и не заметила совсем, что писем в этой кучке оказалось уже не четыре, а три, и что одно из них скоренько и благополучно перекочевало в большой накладной карман Марининой модной юбки и улеглось там уютно, будто только там и было ему самое законное место.
А Марина, посидев еще немного и сочувственно покивав, вскорости засобиралась домой. Не домой, вернее, а по делам срочным уйти ей приспичило — не терпелось ей выяснить поскорее координаты немецкие этой самой Аллочки, которая кинула своих детей на несчастное такое выживание и которая живет теперь припеваючи в своем благополучном городе Нюрнберге, да и в ус себе не дует. Как там, бишь, ее? Фрау Майер? Ага… Ну что ж… Наверное, не так уж и много в немецком городе Нюрнберге этих самых Майеров, женившихся на русских женщинах по имени Аллочка… И не все они, русские эти Аллочки, скрыли от своих немецких мужей наличие оставленных на родине деток и больных неходячих свекровей… Да чтобы она, Марина, это при ее-то настырности, да не нашла по таким шикарным данным какого-то там бюргера? Ой, не смешите… Ну, держись, господин Майер, будет тебе на днях особый шикарный подарочек…
