Люсьенн и застал ее в сушильне, где она развешивала белье. Она улыбнулась ему, а он в ответ заключил ее в объятия, до с такой страстью, что она, откинув немного назад голову, внимательно посмотрела на него, смутно угадав обуревавшее его, кроме желания, неведомое чувство — то ли тревогу, то ли смятение, которое сначала она приписала боязни какой-либо неожиданной помехи (Тавера, например, бродил в парке), но затем своим женским чутьем уловила, что чувство это отражает неясное ей движение души, какой-то неистовый, почти отчаянный порыв.
Постепенно эти тайные свидания вошли у них в привычку. И с каждым разом она, отвечая на его ласки, все более самозабвенно прижималась к нему, они отгораживались от мира, отдаваясь этой сладостной минуте.
— Известно ли вам, мой милый, что у вас голова римского императора? — спросила его как-то мадемуазель Фалльер.
Императора или бульдога, по мнению Рагно, — какая разница, Марку на это было наплевать. А она уже приступила к лепке лица (глазных орбит под резким выступом бровей, носа с едва заметной кривизной — след давнишних занятий боксом), хотя и не способна была распознать в его чертах знаки, свидетельствовавшие о тайном разладе между душой и телом.
В другой раз внимание ее привлекли руки Марка, руки сильные, испещренные намертво въевшейся смазкой, которую и бензин не брал. Когда он сжимал их, кулаки делались крепкими и твердыми, как молоток. Престарелая девица выразила желание сделать с них слепок. Он наотрез отказался. Она была удивлена, но больше не возвращалась к этому разговору.
IX
Мадам де Сент-Ави регулярно вызывала некоторых из своих служащих, например, советника по налоговым делам, тощего и желтого, как Бонапарт в бытность свою первым консулом, либо управляющего имуществом, потливого толстяка, от огромного тела которого летом буквально шел пар, или же мадам Поли, занимавшуюся перепиской и сортировкой писем. Эти женщину лет сорока, претенциозную и злую, бывшую когда-то замужем за французским консулом в Канаде, Жермена, неизвестно почему, прозвала «Треска».
Так вот в тот день Поли-Треска приходила работать к мадам, которая оставила ее обедать. Обед назначили, как обычно, на 13.30. Около полудня, едва прислуга села за стол, на кухне внезапно появился Рагно. Увидев там Марка, он был удивлен и раздосадован.
— Что ты тут делаешь?
Толстуха Клемантина сообщила ему о решении мадемуазель, принятом, возможно, в знак благодарности за услугу, которую оказывал ей Марк, согласившись позировать.
Рагно усмехнулся.
— Позер… Это как раз для тебя. Во всяком случае, я должен проверить. В твоем контракте говорится «с проживанием», но там нет речи о пропитании. Ясно?
— Так решила мадемуазель! — снова вмешалась кухарка.
Взгляд Рагно скользил по лицам присутствующих, с большим удовольствием задерживаясь на Люсьенн и Жермене.
— Мадемуазель мне не указ, — заявил он. — Распоряжения я получаю не от нее.
— Хорошо, — сказал Марк, — я могу уйти к себе.
— Оставайся! Месье Рагно сказал, что проверит.
Упершись руками в бока, Клемантина бросала вызов управляющему, которому Тавера поднес тем временем стакан сидра.
В тот день на Рагно была легкая куртка с кожаными налокотниками, краги и залихватская полотняная шляпа с поднятыми на одном боку полями и макушкой в мелкую дырочку. Такое одеяние делало его немного похожим на хвастливого Тартарена, он словно бы сошел со страниц популярного журнала для охотников и рыболовов.
— Вот именно, — подтвердил Рагно, — я непременно проверю. Это моя работа — все проверять, за всем следить…
Он в два приема осушил стакан, прищелкнул языком и, не простившись, вышел.
Не получив ответа на свои звонки, Рагно повернул ручку двери и не без опаски вошел в мастерскую. Раньше он никогда сюда не заглядывал. Удобный случай удовлетворить свое любопытство. Сквозь зашторенные окна сочился рассеянный свет, отчего статуи делались похожими на призраков, впечатление усиливалось от царившего здесь запустения и ничем не нарушаемой тишины. На подставке возвышался обернутый мокрым полотенцем бюст. Конечно, Марк. Из угла, словно стебли чудовищных цветов, тянулись в едином порыве шеи двух жирафов.
Рагно торопливо обошел помещение, внимание его между тем привлекла гипсовая копия головы Коллеони,[6] его необычайно мужественный и надменный вид.
Рагно выглянул в одно из окон на улицу, и глазам его открылось необозримое пространство, утопающее в море света, с торчащими кое-где островками поблекших лесов и домов; мысленно кляня гиблое время засухи, он снова погрузился в сумрак мастерской. Здесь, словно на сцене театра, его ожидают статуи примерно одинакового размера, которые следят за ним своими пустыми глазами, и одна из них — он, сразу же узнал ее — не кто иная, как Люсьенн, обнаженная мраморная Люсьенн с маленькой, но такой восхитительной формы грудью, с округлыми, полными плечами. Рагно не довелось встретиться с Мадлин, и он ни минуты не сомневается, что это девушка из бельевой, та самая немного насмешливая Люсьена, которая кажется ему такой желанной. Издалека он не раз наблюдал за ней. В эту жаркую пору она вряд ли что носит под платьем. Казалось бы, такой простой жест, как поднятые вверх руки, когда она развешивает белье, или ее манера изгибаться, встав на цыпочки, но от одного воспоминания кровь закипала у него в жилах. И вот перед ним прелестное мраморное тело, эти плоские бедра, эти длинные ноги — все, что обещает блаженство, которою до сего дня ни одна из служанок не могла ему дать. Он протягивает руку, ласкает мраморную грудь, ноги. Он грезит наяву. Лицо статуи не совсем похоже на то, которое он знает, оно не такое узкое и более бесхитростное, чем настоящее, однако ему известно — он часто слышал об этом, — что талант мадемуазель имеет пределы. Рагно возвращается назад, идет к подставке в центре очерченного мелом круга (что за чудачество!), снимает полотенце, собираясь позабавиться, и вдруг видит лицо Марка, которое поражает его своей подлинностью, смелой открытостью: суровый, низкий лоб, чувственный рот. Легкая кривизна носа придает всему облику некоторый драматизм. Но главное — это глаза, четко обозначенная радужная оболочка и пустые зрачки делают их взгляд неподвижным, вселяющим тревогу.
В напряженной тишине, воцарившейся на кухне после ухода Рагно, зазвонил внутренний телефон. Мадам Поли просила Марка прийти к ней в большую гостиную.
Там он увидел мадам, восседавшую в кресле с высокой спинкой, руки ее лежали на подлокотниках, и вся поза свидетельствовала об усталости. В тот день — быть может, из-за приезда Поли? — Жермена слегка подкрасила мадам, голова ее с волосами в завитках, забранных лентой, казалось, держалась на высоком воротнике, растекавшемся под подбородком кружевной пеной.
