Добавив к этому общее незнание истории, мы получим явление, которое Торстейн Веблен называл порчей инстинктов: полученное экономистами не применимое к реальной жизни образование приводит к невозможности принять то, что называется здравым смыслом. В 1991 году комиссия Американской экономической ассоциации пожаловалась[125], что университеты выпускают из своих стен слишком много «ученых идиотов». «Учебные программы по экономической науке воспитывают поколение idiots savants, подкованных в методологическом плане, но не искушенных в отношении реальных экономических проблем»[126]. Согласно докладу комиссии, выпускники одного из неназванных ведущих университетов не смогли объяснить, почему зарплата парикмахера с годами возросла, но с легкостью решали двухсекторную модель общего равновесия с абстрактным техническим прогрессом в одном из секторов. Речь в докладе шла как раз о том поколении экономистов, которому мировые финансовые организации поручили курировать развивающиеся страны.
Оказалось, что самые основные элементы экономического инструментария — предпринимательство и инициативу, государственную политику и промышленную систему, состоящую из технологического развития и инноваций, синергии и экономии на масштабах производства — невозможно свести к цифрам и символам. Количественно можно выразить только факторы, которые Зомбарт считал дополнительными, — капитал, рынки и человеческий труд. Тогда неоклассические экономисты, как строгие формалисты, перестали изучать движущие силы капитализма и сосредоточились на дополнительных факторах. Как обычно, прошло некоторое время, прежде чем изменения в теории отразились в практической политике. Это произошло вскоре после падения Берлинской стены. Интересно, что в книге, написанной в защиту глобализации, Мартин Вольф упоминает Вернера Зомбарта, но только ради того, чтобы заклеймить его как марксиста и фашиста одновременно[127].
Итак, теория пришла к тому, что Шумпетер назвал «плоским мнением, что двигателем капитализма является капитал», Запад посчитал, что, направляя капитал в бедную страну, где нет ни предпринимательства, ни государственной политики, ни промышленной системы, он сможет построить капитализм. Сегодня мы заваливаем деньгами страны, в которых нет производственной структуры, пригодной для инвестирования, потому что им запрещено проводить промышленную политику, которую в свое время использовали все богатые страны. Развивающие страны получают займы, которые они не могут выгодно употребить. Процесс кредитования развития становится похожим на рассылку «писем счастья» или на построение пирамидки из кубиков[128]. Рано или поздно система рушится, и те, кто ее придумал, неплохо на этом зарабатывают, а сами бедные страны оказываются в проигрыше. Это выходная часть механизма: мощный денежный поток течет из бедных стран в богатые — один из эффектов «обратной волны» бедности, о которых писал Гуннар Мюрдаль.
Стоит обратить внимание на то, что, по определению Зомбарта, сельское хозяйство не являлось частью капитализма. В колонии капитализм не допускали (основной признак колонии — отсутствие в ней обрабатывающей промышленности), поэтому они были обречены на бедность. Исходя из Зомбартова определения капитализма, мы можем так сформулировать проблему бедности: Африка и другие бедные страны бедны, потому что им отрезаны либо не даны возможности развивать капитализм как систему производства.
Ни в одном из двух определений, данных капитализму в период холодной войны, нет факторов, которые Зомбарт считает его движущей силой. В либеральном определении нет ни предпринимателя, ни государства, ни динамичных государственных институтов, ни технологического прогресса, т. е. механизации. Это определение, наследуя ошибку Адама Смита, описывает капитализм как систему торговли, а не как систему производства, и концентрируется на том, как рынок координирует уже произведенные продукты на обмене, а не на производстве. Марксово определение концентрирует внимание на том, кто владеет средствами производства. Получается, что враждующие стороны (и либералы, и марксисты) одинаково не включают в понятие капитализма ни предпринимателя, ни государство, ни производственный процесс. У древней (куда более древней, чем либерализм Адама Смита и Давида Рикардо) экономической традиции Другого канона, которой принадлежит Зомбарт, не осталось сторонников после Второй мировой войны.
РАЗВИТИЕ ТЕХНОЛОГИЙ, ИННОВАЦИИ И НЕРАВНОМЕРНЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ
Все согласны, что новые знания — это основной фактор, благодаря которому растет уровень жизни. Однако уже при попытке смоделировать процесс роста начинаются разногласия. Возьмем объяснение экономического роста, сформулированное Йозефом Шумпетером: основные движущие силы экономического роста — это изобретения, а также инновации рождающиеся, когда изобретения появляются на рынке в виде новых продуктов или процессов; инновации создают спрос на инвестиционный капитал и наполняют капитал, который без них бесплоден, жизнью и ценностью. Теперь вернемся к метафоре Адама Смита — обменивающимся собакам: для собак капитал — кости, которые они закапывают в землю, чтобы съесть позже. Этот капитал не может произвести ни больше костей, ни инновационных продуктов (жестянок с собачьим кормом и консервных ножей). Эти инновации, будь то консервированный корм или консервные ножи, а также знания, необходимые для того чтобы их использовать, были вынесены за пределы теории; теория даже не пытается объяснить, откуда они берутся. Задача в том, чтобы вернуть инновации и новые знания в теорию и при этом отказаться от предпосылки о равенстве, допустив возможность существования гетерогенности и ключевых переменных, о которых эта книга.
Инновации бывают разного масштаба. Пример маленькой инновации — выход фильма «Челюсти 4» через некоторое время после выхода фильма «Челюсти 3». Бывают инновации побольше — такие как транзистор, изобретение которого уничтожило рынок радиоламп, изменило цепочку увеличения стоимости в целой отрасли промышленности, привело к появлению новых продуктов. Очень редко по-настоящему крупные инновационные волны прокатываются по обществу и нарушают однородность технологического развития — создают технологические прорывы. В начале 1980-х годов Карлота Перес и Кристофер Фримен назвали такие волны сменой технико-экономической парадигмы.
Смена парадигмы имеет громадное значение, потому что с ней меняется универсальная технология, на которой основано производство; пример — появление парового двигателя или компьютера. В этом смысле смена парадигмы напоминает смену технологии, которую мы обсуждали, когда говорили о том, как человек начал делать инструменты не из камня, а из меди и бронзы, положив конец каменному веку. Смена базовой технологии, как правило, влечет изменение цепочек увеличения стоимости почти во всех отраслях промышленности, как это произошло с появлением парового двигателя и компьютера. Инновации приводят к тому, что Шумпетер называл созидательным разрушением: появляются новые отрасли промышленности, а старые исчезают, потому что структура спроса полностью изменилась. Кроме того, инновации приводят к радикальной замене производственных процессов во всех отраслях промышленности. Экономическое развитие переходит от создания одного вида продукта (например, конных экипажей) к созданию нового продукта (например, автомобилей). Способ производства меняется, как это случилось при переходе от кустарного производства к заводскому. Однако до XX века смены парадигмы почти не касались сельского хозяйства: рост продуктивности был медленным. Как замечает Карлота Перес, радикальная смена технологий неминуемо влечет смену образа мыслей. Вскоре после того как мужчины и женщины перестали работать дома, приходили на огромные фабрики, отношение даже к здравоохранению резко изменилось: люди рождались, лечились и умирали в больницах, таких же огромных, как фабрики.
Иными стали экологические проблемы. В конце XIX века здоровье горожан отравляли горы конского навоза, сегодня ему угрожают выхлопные газы. Инновации вначале являются чуждым элементом в старой системе; старые институты и потребности не соответствуют новым технологиям, несоответствие между знаниями нового и старого поколений людей способствует тому, что радикальная смена технологий идет медленно. Фридрих Ницше приводит поэтичное описание инертности институтов, когда идеи и мнения намного опережают медленную действительность. «За переворотом мнений не тотчас следует переворот учреждений; напротив, новые мнения еще долго живут в опустевшем и неуютном доме своих предшественников и даже сохраняют его из нужды в жилище»[129].
