Читаем без скачивания Съешь меня - Аньес Дезарт

Спустя месяц после прихода Барбары мы отремонтировали большой зал. Бен предложил устроить праздничное открытие. Я согласилась: «Хорошо. Почему бы и нет? Свежая мысль». Сердце в груди у меня забилось с тяжелой медлительностью. Время сделало круг. Второе открытие напоминает мне о первом, но на этот раз все отлично. Родители, друзья, даже брат — он тоже почтил меня своим присутствием — все чокаются и пьют за мой успех. Мы пригласили на праздник самых верных друзей из квартала. Остальные пришли поздравить нас сами. Симона и Анна открывают бал, они успели помириться, каким образом — не ведаю. Люди танцуют, едят, пьют. «Гениально, — говорят они. — Чудный праздник. Лучший вечер в нашей жизни». Я смотрю на улыбающиеся лица, покачивающиеся бедра, сплетенные руки. Слышу музыку, слова, хлопки шампанского, смех, но сама будто замурована в стеклянной банке. От еды не чувствую сытости, от вина — веселья. Мне кажется, я на собственных похоронах. Замечаю досадные мелочи: пирожное, где начинки меньше, а теста больше, корочку, завалившуюся между цинковой окантовкой круглого стола и пластиком. Меня целуют, обнимают, со мной заговаривают. А я то и дело смотрю на большую голубую дверь, которую специально для меня нарисовали на дальней стене. Она совсем как настоящая. Я хочу напомнить о себе мадам Коэн, сказать, что с праздником совершеннолетия ее сына не будет никаких проблем, все для него готово. Мне хочется выйти через голубую дверь, углубиться в сад, который я так хорошо мысленно себе представляю. Трава там густая и мягкая, вдоль ручья зеленеет камыш. Я размещаю там липы, вязы, плакучие ивы, декоративные сливы и ликвидамбары. Рассаживаю дикий шиповник, нарциссы, далии, цветущие тяжелыми, печально опущенными гроздьями, веселые незабудки на лужке. Звездчатка с присущим малышам мужеством пробивается между камней альпийской горки. Торжествующие артишоки тянут к небесам чудной красоты стрелы. Цветут яблони и сирень одновременно с морозником и с зимней магнолией. У меня в саду нет времен года. В нем всегда тепло, всегда свежо. Иней рисует узоры на траве, жаркий воздух плывет волнами. Листья падают и вырастают на ветках. Падают и вырастают. Глициния карабкается вверх по разрушенной стене, через старинные ворота видна буксовая аллея и доносится пряный запах. Зреют плоды — огромные персики, щекастые абрикосы, вишни, кисти красной смородины, малина, помидоры, готовые лопнуть, испанские артишоки, напитанные солнцем и свежей водой, потому что здесь и дождь идет, и радуга сверкает. За деревянной оградой видна лесная тропинка, усыпанная золотыми листьями, затененная от зноя зелеными веерами веток, чуть покачивающимися от ветра. И конца тропинке не видно. Идешь по ней, идешь, дышишь полной грудью.

Али привез мне подарок. Приехал с большим опозданием. Я уже думала, не приедет. Застеснялся, думала я. Али появился с большим свертком в газетной бумаге. На губах загадочная улыбка.

— Можно развернуть?

— Только осторожно.

Он передал мне большой и очень легкий сверток. Что же это такое — невесомое, боится ударов и формой похоже на шар? Загадка. Али посоветовал мне присесть где-нибудь в уголке и тогда уже развернуть. Мы устроились за стойкой. Присев на корточки, обменивались взглядами сообщников. Меня спрашивали: «Мириам! Куда девать пустые бутылки?.. Мириам, а хлеб еще есть?.. Мириам, куда ты дела штопор?..» Я не отвечала. Лист за листом я разворачивала подарок и наконец увидела огромный шар невиданной белизны. На ощупь бархатистый, как круглый детский животик. Я боязливо нажала на него пальцем — мягкий и упругий. Пахнет лесом. Я внимательно осмотрела этот рожденный белоснежной пеной пузырь, ища на нем трещинку, морщинку. Не нашла, само совершенство.

— Не иначе для гадания, — сказала я. — Будем гадать о будущем?

Али расхохотался.

— Это гриб, — объяснил он, — из породы дождевиков.

Я не поверила. Никогда в жизни я не видела круглых грибов такой безупречной белизны.

— У грибов есть ножки, — заявил очнувшийся во мне миколог.

Али бережно перевернул шар и показал мне едва обозначенное темное пятнышко.

— Вот его ножка.

— Смеешься!

— Нет. Гриб называется гигантская порховка. Его можно есть.

— Где ты его нашел?

— У себя в саду.

— Вкусный?

— Необыкновенно. Нарежешь его ломтиками, как… ромштекс, и запечешь в духовке в оливковом масле.

— Неужели он рос у тебя в саду?

Али кивнул. Нашел и сразу подумал о тебе, сказал он. Подумал, что это как будто лицо, только без глаз, носа, ушей, рта. Лицо души. И подумал, тебе понравится, и ты захочешь увидеть наши места. Ты же любопытная. Всегда задаешь кучу вопросов. Но вообще-то, конечно, он может предсказать и будущее.

— А как? — спросила я.

— Будущее для нас полная неизвестность, нам легко от него отказаться, а вот если поверим…

Я спросила:

— А бывают такие же, но поменьше?

— Самые разные бывают.

— А как они получаются?

Али пожал плечами. Природа, она щедрая. Чего только не производит. Любых форм, любых размеров.

— А зачем?

— Чтобы уцелеть. Из предусмотрительности.

Он стал мне рассказывать о разных сортах черной смородины, о ржавых пятнах на грушах, о чувстве юмора у коров, о храбрости зайцев. О тропинках, о тени, о вымоинах и подземных ручейках, траве, острее ножа, и травинках, на которых свистят, о барвинке, о львином зеве. Он описывал их с такой точностью, без всякой лирики, словно мы должны были с ним немедленно составить топографическую карту и ботанический атлас.

Я поглаживала белый шар, такой нежный, такой бархатистый, и не мешала его таинственным посланиям проникать через пальцы в мое нутро. Али прикрыл ладонью мою руку. Я любовалась восхитительной смуглостью его кожи, смотрела на свою, очень бледную, и на белую поверхность шара. На Али я не отваживалась посмотреть. Хотела, чтобы волшебный молочно-белый бархатистый шар перенес нас далеко-далеко отсюда, туда, где смыслом жизни становится благое желание просто жить.

— Пойдем, — позвал меня Али.

— Пойдем.

Я предупредила Барбару, что ухожу.

— Вернусь послезавтра, — сказала я.

Попросила проститься с гостями вместо меня, извинилась перед ней, поручила объяснить все Бену. Я торопливо бормотала, а она меня доброжелательно слушала.

— Не опасайтесь, никакой неловкости не случится, — успокоила она меня, — наши гости успели отменно нагрузиться.

Я оставила «У меня», вышла через боковую дверь, прижимая к себе полную луну. На улице принялась про себя подсчитывать: семьдесят стульев, две скамьи, двадцать столов, шесть плит, два холодильника… Я должна была точно знать, что бросаю. Перечислив, почувствовала весомое облегчение, а иначе было трудно идти вперед. Слишком громко колотилось сердце. Кровь стучала в виски. Коленки дрожали. Меня колотило. Мне было так страшно! Как никогда еще в жизни. Быстрее бы потерять все. Остаться нищей. Пусть ничего не будет, и тогда не надо бояться, что лишат, обворуют, ограбят. Вдруг внезапно все стало мне очень дорого. Пробудилось множество воспоминаний. «Не покидай меня!» — молило прошлое. «Не бросай нас», — умоляли всплывающие картины. Со мной беседовало само время, оно меня отчитывало. Время наплывало, но я отгораживалась от него завещанием. После описи вещей настал черед сделать опись людей. Будто монетки для игрового автомата, я складывала столбиками лица, они сталкивались носами, ушами, щеками и громыхали, как жестяные. «Не бросай нас!» — вопили рты, боясь кануть во тьму забвения. «Я о вас не забуду, — говорила им я. — Я ничего не забываю». Я вас считаю, собираю в одно место, раскладываю по порядку, чтобы лучше рассмотреть. Ничего не имею против вас. Подвожу итог. Не делаю выводов. Собираю силы для приступа. Хочу понять, удастся ли мне построить лестницу, чтобы добраться до собственного неба и повесить там свою луну, если всех вас собрать, положить одно на другое, как кирпичи. Людям я говорю — вы будете несущими конструкциями, вещам — вы будете ступеньками. Строить нужно немедленно. Я должна быть на высоте. Но как это осуществить? Выкинуть весь мусор моей жизни, смешав его с последними достижениями, которые встали мне так дорого, а потом карабкаться вверх? Но у меня не осталось ни капли крови, ни капли пота. Я выдохлась. Работает только маятник, бесстрастная медная тарелка качается туда и сюда, справа налево, слева направо, угрожающе отсчитывает секунды, твердит: пора! Пора!

Небесно-голубой грузовичок мчится в ночи. Головокружительный бросок из освещенного города во тьму полей. Зрение и слух приспособились сразу, как только ноги почувствовали траву, как только перестал урчать мотор, как только фары перестали слепить светом. Я прозрела и стала слышать. Занавес раздвинулся, передо мной открылось ночное небо с маленькими зимними звездами, с плывущими серо-голубоватыми облаками, странствующими от одного созвездия к другому. Нарисовались черные силуэты веток вечнозеленых деревьев. Я различила кусты, похожие на медведей. Слева от нас темные очертания леска — похоже, что динозавр прилег на холме. В ветках на земле что-то зашевелилось, зашуршало и стихло. Запах мха, прихваченного морозцем, добирался до меня изо всех сил. Оклик птицы. Тишина. Ответ другой. Тишина. Руки легли мне на плечи, заскользили вниз, к бедрам, коленям. Они гладят мне ноги, поднимаются вверх по животу, к груди, а потом проводят по глазам, ушам. Губы — их рисунок я выучила наизусть, губы мужчины, который никогда не заставит меня плакать, мужчины, который встал позади меня и прижал меня к себе, покусывая, целует меня в шею. И что же? Мужчина, который никогда не заставит меня плакать, меня обманул — я плачу, слезы текут ручьем, по щекам, по груди, по ногам. Я не в обиде за обман. Мне сладко от его вероломства. Пусть правда обращается в ложь и ложь в правду. Он уверен, что знает, но не знает ничего. И я ничего не знаю о нем и умираю от жажды узнать. Наша одежда валяется на земле, громоздясь континентами, поросшими вековыми дубами, струясь серебристыми ручьями росы. Мы творим любовь в лесу. В огонь кровати, простыни, подушки. Туда же матрасы и одеяла. Костер разгорается, языки лижут столы и стулья, сметают кров над головой, перины взрываются пухом. Я слышу треск огня, вытянувшись телом от одной долины до другой. Один мой локоть на холме, большой палец ноги у подножия скал, затылок на камнях водопада, лопатки прижались к проселочной дороге, указательный палец ворошит листву на дубах, бедра трутся о лишайник, коленка уперлась в край плато, голова утонула в иле пруда, а волосы, купаясь в волнах, стали солонее водорослей. Я прошу разлетевшиеся атомы тела вернуться, и наконец-то я опять в своих берегах. Холод добрался до нас, а мы добрались до дома, он оказался совсем рядом. Одежда осталась ночевать под открытым небом.