Дольний мир дуалистичен — разделен на свет и тьму, день и ночь. Мужчина и женщина прикованы цепями к миру горнему. Они символизируют два животворных начала, которыми Бог одарил материальный мир. Здесь, «внизу», все разделено на пары по принципу «мужское — женское». Эти два начала объединяются только в Боге, ибо Он — причина всех вещей. С двумя человеческими фигурами, олицетворяющими эти полярные начала, связано множество дополнительных символов. Мужчине соответствуют солнце, золото и качества тепла и сухости. Мужчина — это душа, порождающий принцип. Он ассоциируется с зодиакальным Львом, управляющим самым жарким месяцем года. Он — Юпитер и Аполлон; его стихии — огонь и воздух, ибо они сухи и теплы. Его эмблемы — огненный феникс, а также лев — символ золота. Лев и человек поддерживают солнце, а солнце, равно как и небесная звезда (символ порождения) — это философское золото.
Женщине соответствуют луна, серебро и качества влажности и холода. Женщина — это дух, плодоносящий, зачинающий, рождающий и питающий принцип. В правой руке она держит гроздь винограда, плодородие которого — ее главное достоинство. Она ассоциируется с дождем и влажными испарениями земли, ибо ее стихии — земля и вода. Из груди ее истекает Млечный Путь — семя, которое пронизывает весь телесный мир и которое мудрецы называют также мировым духом или мировой душой. В левой руке женщина держит луну, изображенную сразу в двух ее полярных фазах. «Летучесть» женского начала представлена в образе орла. Серебристая луна — это также символ Актеона из античного мифа. Актеон случайно увидел купающуюся Диану и был за это превращен богиней в оленя. Очистившаяся Диана — символ алхимического испарения, шестой стадии «великого делания», на которой в реторте алхимика появляется серебро. Рога Актеона имеют по шесть ответвлений (вспомним шестиконечную звезду — символ «фиксации летучего элемента»), а его превращение в оленя — не что иное как аллегория трансформации, происходящей в алхимическом сосуде. Серебро, луна, Диана и ночь — все это тесно связанные между собой понятия. Алхимической аллегорией шестой стадии является также Дева Мария — непорочная, как и Диана, — стоящая на полумесяце.
В космической символике Милия явственно подчеркнута двойственность материального мира. Однако в центральной части своего плана мироздания он изображает мистический союз двух противоположных начал. Здесь мы видим слитых воедино львов Лямбшпринка: у них два тела, но лишь одна голова. Мудрец опирается ногами на тела этих львов — одновременно на мужской и женский принцип, на душу и дух. В его одеянии сочетаются тьма и свет, день и ночь, те же мужское и женское начала. Он подобен Богу. Глаза адепта открыты, он познал добро и зло. Он сорвал плод с древа познания — и райское древо многократно умножилось, образовав целый сад на вершине герметического холма. Залитый светом солнца и луны, а также божественным светом, этот холм — достойное обиталище для мастера, достигшего совершенства. Священная почва этого холма струит одновременно воду и огонь, а деревья, венчающие его, достигают ветвями небесного свода. Эту поистине великолепную картину Милий сопровождает следующим текстом: «Что являют небеса, обретается на земле. Огонь и бегущая вода противостоят друг другу. Счастлив ты, если можешь соединить их. Довольно с тебя этого знания».
7. Алкагест
Итак, алхимики заявляли, что prima materia, первоматерия находится повсюду. Она считалась сущностью всех веществ, «субстратом», который «всегда остается одним и тем же».* Это была мировая душа, мировой дух, квинтэссенция, из которой произошли все элементы.
Эту-то вездесущую и все же неуловимую силу алхимики и пытались поймать и заключить в философском камне. Чтобы выделить первоматерию — которая была не только летучей, но и чрезвычайно хрупкой, — они растворяли самые разнообразные вещества. Эти операции требовали величайшей осторожности — осторожности, какую и не думают соблюдать обычные химики, когда растворяют различные тела в кислотах. «Химики разрушают, — говорили герметисты, — а мы строим; они убивают, а мы воскрешаем; они жгут огнем, а мы жжем водой».
Эта «жгучая вода» и представляла собой мифический универсальный растворитель — алкагест, впервые упомянутый Парацельсом. В трактате «О членах человеческого тела» он утверждает: «Есть также дух алкагест, очень хорошо влияющий на печень: он поддерживает, укрепляет и оберегает от болезней своим действием находящееся в его досягании… Те, кто желает воспользоваться таким лекарством, должны знать, как приготовить алкагест». А в книге «О природе вещей» Парацельс говорит об эликсире, который способствует созреванию металлов и делает их совершенными. Тождествен ли этот эликсир вышеупомянутому алкагесту, не сообщается.
Но все эти случайные замечания едва ли принесли бы алкагесту славу, если бы не знаменитый бельгийский врач Ян Баптист ван Гельмонт (1577 — 1644), рассказавший об этой таинственной субстанции новые чудеса. Именно он заявил об алкагесте — который именовал «новым чудесным снадобьем», «огненной водой», «адской водой», — как об универсальном растворителе. Ван Гельмонт писал: «Это соль, благословеннейшая и наисовершеннейшая изо всех солей; тайна ее изготовления превосходит человеческое разумение, и один лишь Бог может открыть ее избранному». Одним из таких избранных, разумеется, был сам ван Гельмонт, клятвенно заверяющий читателя, что ему удалось получить алкагест. Алкагест растворяет все, с чем соприкасается, «как теплая вода растворяет лед».
На протяжении всего XVII и первой половины XVIII века алкагест искали многие адепты, и один из них даже собрал целую библиотеку сочинений, посвященных универсальному растворителю. Алхимик Глаубер, первооткрыватель сульфата натрия (до сих пор известного под названием «глауберова соль»), считал, что открытое им вещество и есть этот чудесный эликсир. Адепты, как правило, считали слово «алкагест» анаграммой, шифром, скрывающим в себе тайну изготовления эликсира. Поэтому Глаубер и использовал щелочь (по-арабски — al-qili) — ощелочил селитру.
Исследования в этой области неустанно продолжались вплоть до середины XVIII века — до тех пор, пока алхимик Кункель не объявил: «Если алкагест растворяет все тела, то он растворит и сосуд, в котором содержится; если он растворяет кремень, то он обратит в жидкость и стеклянную реторту, ибо стекло делают из кремня. Об этом великом природном растворителе писали многие. Одни говорят, что его название означает «alkali est» — «это щелочь»; другие утверждают, что оно происходит от немецкого «All-Geist» — «универсальный дух», или от «all ist» — «это всё». Но я полагаю, что такого растворителя не существует, и называю его единственно истинным для него именем — «Alles L(gen ist», «все это ложь»». Кункель нанес алкагесту смертельный удар: после его декларации упоминания об универсальном растворителе уже не встречаются в алхимических текстах. Адептам, все еще мечтавшим добраться до первоматерии, пришлось направить свои поиски в другие области.
8. Первые выступления против алхимии
«Искусство, которое добрые люди ненавидят и многие хулят»
Агриппа
Во второй части «Романа о Розе» Жан де Мён (ок. 1240 — 1305) заставляет Природу жаловаться на глупость и бестолковость тех алхимиков, которые ограничиваются в своей работе лишь механическими процедурами. Мён не сомневается в том, что изготовить золото возможно, но упрекает адептов за пренебрежение к духовной стороне «великого делания». Наука, лишенная морали, лишена для него и мудрости, и сама природа стыдится таких «ученых». Вместо того, чтобы следовать природе, они доверяются «многозначительным словам и парафразам».
Джеффри Чосер (1340? - 1400), который перевел «Роман о Розе» на английский язык, настроен более скептично. В «Прологе слуги каноника» мы читаем:
Когда бы пожелал, он всю дорогуДо Кентербери вашего, ей-богу,Устлать бы мог чистейшим серебромИль золотом…У нас самих кружится голова:Их обманув, себя надеждой тешим,Свои ошибки повторяем те же.Опять, как прежде, ускользает цель.Похмелье тяжкое сменяет хмель.А завтра простаков мы снова маним,Пока и сами нищими не станем.
Уже в эпоху Возрождения некоторые авторы осуждали алхимию, объявляя это «великое искусство» иллюзией и химерой. Самые яростные нападки раздавались с протестантского Севера. Здесь шли процессы обмирщения, церковь теряла власть, имущество ее конфисковали, монастыри закрывали. Для тех, кто стремился к уединению и созерцательной жизни, это было нелегкое время. Набиравшая силу буржуазия превыше всего ценила здравый смысл. То, что церковь прежде называла грехом, буржуа теперь стали именовать глупостью. Католики объединились с протестантами в борьбе против человеческой глупости — и находили ее проявления повсюду. Язвительные сатирики не щадили ни магов, ни, тем более, алхимиков. Благодаря изобретению книгопечатания алхимические трактаты стали доступны более широкой публике, и многие из тех, кто прежде слепо восхищался герметическим искусством, теперь, прочитав работы мастеров, сочли их глупыми и претенциозными.
