В больнице тепло. Я нахожу лестницу, которая ведет на третий этаж в родильное отделение, и несусь по ней, перескакивая через две ступеньки. Коридор перед палатами новоиспеченных мамочек больше похож на зал ожидания какого-нибудь вокзала, чем на больницу. Счастливые отцы неловко пытаются взять на руки своих детей и выглядят такими неуклюжими и озадаченными. Одна пожилая леди берется им помочь, но папочки не понимают, что детей нужно укачивать, чтобы они не плакали. В этой неразберихе только медсестре удается сохранять спокойствие. Я подбегаю к регистратуре и осведомляюсь о Сартори. Медсестра улыбается и указывает на комнату для новорожденных. В молчании рядом со стеклянной стеной стоит целая толпа народу. Среди них я вижу и моих маму с папой и братьев, и семью Ланселатти.
— Прошу прощения, — говорю я людям, дожидающимся своей очереди, и протискиваюсь к родителям.
— Как она?
— О, Лючия, роды прошли хорошо, — с гордостью говорит мама. — Шесть фунтов, три унции. Она такая кроха, но сильная.
— Которая из них? — хочу знать я.
Роберто показывает на младенца, туго спеленатого белой фланелевой простыней.
— Только посмотри, какие у нее волосы.
Ее личико виднеется из свертка, красивая малышка с целой копной черных волос.
— Она просто ангел! — с гордость говорит папа. — Так же прекрасна, как ты, Лючия… — Папа почти плачет от счастья.
— Ее прическа напоминает мне накладку из волос мистера Кастеллини. Много-много волос на макушке и почти ничего по бокам головы, — комментирует Эксодус.
Братья смеются.
— Не вижу ничего смешного, — сердится мама. Мне приходит на ум, что в отношении моих братьев эти слова мама произносит чаще всех остальных.
Папа обнимает маму. Они смотрят на ребенка с таким обожанием, что мне становится понятно, почему у мамы нас пятеро. Разве может что-то сравниться с этим? Ни в чем так не проявляется сила надежды, чем в новорожденном.
— Эй, давайте отойдем, пусть и другие семьи посмотрят, — говорю я всем.
— Andiamo! — говорит мама, легонько подталкивая локтем папу, чтобы тот увел братьев в комнату ожидания.
Входит медсестра с медицинской картой и смотрит на нас.
— Дайте угадаю. Итальянцы, — улыбаясь, говорит она. — Вы, ребята, владеете особым секретом, как заполнять собой все пространство.
— Мы вели себя слишком шумно? — спрашиваю ее я.
— Нет-нет, это шутка. Розмари хотела бы увидеть свою мать, миссис Сартори и Лючию.
— Теперь я тетушка Лючия, — радуюсь я.
— Мальчики, — наставляет мама, — идите домой, мы придем через некоторое время.
— Мы с Роберто посидим в комнате ожидания, — говорит ей папа.
Вместе с медсестрой мы идем по тихому коридору к палате Розмари. Впереди — мама, потом миссис Ланселатти, а следом я. Когда мы входим к Розмари, мама берет миссис Ланселатти за руку. Невестка обессилена. Она выглядит совсем крошечной, и то, как она сидит на кровати, откинувшись на подушки, напоминает мне миссис О'Киф из «Кридмор».
Миссис Ланселатти обходит кровать, целует свою дочь, гладит ее по лицу.
— Я так тобой горжусь, — говорит она.
— Было совсем не больно, ма. Я хочу, чтобы вы первые услышали, как мы решили ее назвать. Ее имя Мария Грейс, в честь наших мам, — улыбается Ро.
Мама и миссис Ланселатти не могут сдержать слез.
— Теперь идите. Мне нужно спать.
— Грейс, я сделала жаркое, — говорит мама миссис Ланселатти. — Приглашаю вас всех на ужин.
— Благодарю. Это так любезно с вашей стороны, — говорит миссис Ланселатти. Мамы целуют Розмари и выходят.
— Спи крепко, Ро, — говорю ей я и поворачиваюсь к двери.
— Лю? — хватает она меня за руку.
Я беру ее руку и сажусь рядом на кровать:
— Что такое?
— Я только что сделала самое важное дело в моей жизни. Но так странно… — Розмари смотрит в окно, из которого видно только кирпичную стену соседнего здания. — Мне кажется, что неправильно приписывать эту честь себе.
— Что ты имеешь в виду?
— Знаешь, все произошло так быстро, мне даже не успели сделать обезболивание.
— Не может быть!
— Ничего, я даже рада. Мне хотелось увидеть ее рождение. Мои подруги рассказывали, что они просто засыпали, а проснувшись, уже были матерями. Мне это не нравилось. Я хотела увидеть своими собственными глазами ее появление на свет.
— На что это похоже?
— Она пришла в этот мир с поднятыми вверх ручками, как будто тянется за чем-то. Врач перерезал пуповину и медсестра уже было собралась ее уносить, но я закричала: «Нет! Дайте мне мою дочь!» Наверное, им нужно было сначала осмотреть ее, но, видно, я так напугала своим криком медсестру, что она протянула Марию Грейс мне. И малышка узнала меня! Она прижалась ко мне. Потом медсестра унесла ее вымыть.
— Тебе было страшно?
— Немного, — водит она рукой по простыне и улыбается. — Но потом я почувствовала… почувствовала… облегчение.
Если бы Розмари могла видеть семьи Сартори и Ланселатти, когда они стояли у окна в комнате для новорожденных, она бы поняла, что ее будущее определила совсем не свадьба. Именно день рождения ее ребенка останется у всех в памяти.
— Ты так спокойно обо всем рассказываешь, — восхищаюсь я.
— Я не так себе все представляла. Совсем не так Такое ощущение, что Мария Грейс была парашютисткой, а я — ее парашютом, который помог ей сделать безопасный прыжок. Она появилась на свет, и на этом моя работа закончилось.
— Это только самое начало твоей работы, — смеюсь я.
— Знаю. Но я знаю и то, что она больше не принадлежит мне. Она отдельный человечек.
В палату входит медсестра с моей новорожденной племянницей.
— Пора покормить ее, — говорит она Розмари.
— Я пойду, — говорю я невестке.
Медсестра отдает ребенка Розмари. Мария Грейс кажется еще меньше, чем тогда, когда я видела ее в комнате для новорожденных, ее волосы иссиня-черные и такие густые, будто на ней берет из черного меха.
— Хочешь подержать ее? — предлагает Ро. — Можно, да? — спрашивает она медсестру.
— Если недолго, — отвечает медсестра. Ро откидывается на подушки и шепчет:
— Познакомься со своей тетушкой Лю.
Потом Розмари протягивает мне ребенка. Она такая теплая! Я держу ее бережно, словно это предмет бесценного фарфорового сервиза.
— Рада знакомству с тобой, Мария Грейс. Когда ты подрастешь, мы будем ходить на бродвейские спектакли и делать прически в лучших парикмахерских Мы накупим разных туфелек и сумочек, а ногти покрасим ярко-красным лаком, — шепчу я. — Пусть Бог пошлет тебе долгую счастливую жизнь.
