Первое, что Тюрину бросилось в глаза, это большая репродукция в дубовой раме, укрепленная над прикроватной тумбочкой. Николай перехватил изумленный взгляд Тюрина и с гордостью сообщил:
- Это я захватил, чтобы тебе веселее было. Врачи говорят, что домашняя обстановка помогает выздоравливать. - Николай подошел к тумбочке, и пока Тюрина сгружали на приготовленную больничную койку, открыл дверцу. - Здесь гостинцев немного: окорочок, балычок, коньячок. В общем все, что нужно. Надо будет порезать - вот кнопка. Работает.
Нажмешь - придет сестра. Я договорился. Ты, Макарыч, будешь здесьлежать как король. А если что посерьезнее, вот к нему обращайся. Николай хлопнул по плечу одного из санитаров. - Я его проинструктировал. Так что, давай, лежи спокойно.
Тюрин перевел мученический взгляд на санитара, и тот обещающе улыбнулся, а затем подтвердил:
- Все будет о'кей, батя.
Санитары исчезли так же быстро, как и появились, а Николай, уходя, обернулся в дверях и сказал:
- Да, тебе могут бабки понадобится. Мало ли на что. Всякое бывает. Он достал из карман пачку червонцев, шагнул к Тюрину, а тот из последних сил вдруг как-то по-кошачьи мяукнул и торопливо забормотал:
- Нет-нет-нет, Коля. Не надо! Не надо мне денег. Все есть. Ну зачем мне здесь деньги?
- Да ладно тебе, - сказал Николай. - Ты, главное, выздоравливай. - Он сунул пачку Тюрину под подушку, по-приятельски улыбнулся и начал прощаться. - Пока, Макарыч. Смотри, чтоб все нормально было. Обращайся к этим. За все заплачено. - Николай кивнул и наконец закрыл за собой дверь.
Оставшись один, Тюрин вконец расстроился. Он в который раз подумал о побеге, но вспомнил двух могучих санитаров и застонал. Стон получился слишком громким, и Тюрин испугался, что его услышат.
- Пропадите вы все пропадом! - прошептал он. После этого Тюрин отвернулся к стене, закрыл глаза и от пережитых волнений и усталости быстро уснул.
После посещения Николая и переезда в отдельную палату Тюрин вдруг сделался угрюмым и неразговорчивым. По ночам, во сне к нему попрежнему являлся владелец венского дворца, но теперь он выглядел каким-то бледным и чахлым, словно кажущаяся плотность канцлера целиком и полностью зависела от состояния Тюрина. Кауниц скромно садился на самый краешек кровати, тяжело вздыхал и с таинственным видом, голосом Николая шептал:
- Или он тебя, или ты его. Он - сильный, ты - хитрый. Напоишь его пьяным и на вдохе в рот ему водки. Пьяный не прокашляется.
В очередной раз услышав этот совет, Тюрин не испугался и не возмутился. Он даже пробормотал:
- Посмотрим. Посмотрим, - затем ногой спихнул вельможу с кровати, и тот, бледнея и теряя очертания, неслышно проследовал мимо Тюрина в свой двухмерный, идеально прописанный мир.
На третий день Николай снова навести Тюрина. Он пришел веселый, гладко выбритый, в безукоризненно белом щегольском халате. Халат так ладно сидел на Николае, будто он сшил его на заказ и только сегодня получил: новенький, накрахмаленный, с большими карманами для стетоскопов и прочих гуманных инструментов врачебной практики. Николай вошел, тихонько прикрыл за собой дверь и прямо с порога начал:
- Здорово, Макарыч. Ну ты даешь. Я думал, ты лежишь помираешь, а у тебя рожа, как у мясника. Молодец. Так и надо. - Николай подошел к кровати, протянул Тюрину руку, а когда тот собрался было пожать её, он разжал пальцы, и с ладони на грудь Тюрину прыгнула какая-то пакость. Сердце у больного как будто споткнулось и заныло, а Николай громко рассмеялся. - Это тебе, Макарыч, подарок. Чтоб не скучно было лежать. Игрушка что надо. У нас таких не делают. - Он взял маленькую пластмассовую лягушку и повертел её перед носом у Тюрина, а тот, оправившись от испуга, капризно сказал:
- У меня же сердце, Коля. Что же ты меня так пугаешь?
- Да, тебя испугаешь, - ответил Николай и подмигнул. - Это ты меня напугал, Макарыч. Это я должен валяться на твоем месте, процедуры принимать, а ты, вон бугай какой, лежишь, как в санатории, и в ус не дуешь. А я - крутись. Ну ничего, - мечтательно проговорил
Николай, - уволишься с работы, поедем с тобой на юг, отдохнем как люди. Море, телки, только успевай карман разевай. - Николай рассмеялся и с любовью посмотрел на Тюрина. - Ты как здесь, ничего, небалуешься? - спросил он.
- Ну ты что, Коля, - морщась от сердечной боли, ответил Тюрин. - Здесь и поговорить-то не с кем. Лежу тихо, помираю. - Неожиданно Тюрин вспомнил о репродукции, кивнул на неё и попросил: - Забрал бы ты её. А то этот холст по ночам спать не дает, во сне приходит.
- Нормально, Макарыч, - ответил Николай, - тебе нужна домашняя обстановка. Пусть висит. Да и осталось-то всего один день. Завтра я заберу тебя. Будешь дома целыми днями телевизор смотреть, да в потолок поплевывать. Какие у тебя заботы? Даже завидно. Эх, хорошо, наверное, вот так прожить всю жизнь, как ты... - Николай посмотрел на Тюрина и вдруг расхохотался. - Да ведь со скуки можно подохнуть. А? И денег мало платят. Он протянул руку к стене, нажал на кнопку и спросил: - Сколько ты получаешь-то?
- Сто двадцать, - впервые застеснявшись своей зарплаты, проговорил Тюрин.
- Чистыми? - спросил Николай.
- Нет, чистыми сто два, Коля. Подоходный, бездетность, профсоюз...
- Грязными, значит, - Николай посмотрел на часы, в это время в дверь постучали и в палату вошла строгая дородная сестра. При виде Николая выражение лица у неё изменилось. Она вежливо, с кокетливой улыбкой поздоровалась, а затем спросила:
- Вам что-нибудь надо?
- Кофе, лапуль. Две чашечки кофе, - ответил Николай. - Ты как, Макарыч?
- У меня же сердце, Коля, - обиделся Тюрин.
- Тогда одну, - сказал Николай медсестре. - Покрепче и ложечку сахара. а ты, Макарыч, будешь что-нибудь? Что там у вас есть? - обратился он к медсестре.
- Кефир, - ответила та, но Тюрин быстро проговорил:
- Да не надо мне ничего. Мне лучше что-нибудь от сердца. Разболелось как...
Николай не дал ему договорить.
- Кофе и сердечное, - сказал он.
Едва за сестрой закрылась дверь, Николай открыл тумбочку, по-хозяйски порылся в ней и достал принесенный им же коньяк.
- Так ты его даже не раскупоривал? - удивился он. - Ты что, Макарыч, не пьешь совсем?
- Я же болею, Коля, - ответил Тюрин. - Да я и раньше никогда не увлекался. Не привык. Отец у меня сильно закладывал. Может, поэтому.
- Отец - это хорошо, - рассеянно сказал Николай. - Значит гены есть.
Что такое гены, знаешь небось?
- Знаю, - ответил Тюрин. Он хотел было объяснить, что гены здесь ни при чем, что не пил он потому, что не было у него такой потребности, но Николай не дал ему договорить. Он наклонился к Тюрину и, серьезно, глядя ему прямо в глаза, тихо спросил:
- А что ты тогда видел, Макарыч? В тот день, когда зашел ко мне за трешкой? - Этот страшный вопрос прозвучал настолько неожиданно и не к месту, что Тюрин конвульсивно глотнул воздуха, захлопнул рот и вытаращился на Николая так, словно тот приставил ему ко лбу ствол пистолета. - Говори, не бойся, - наблюдая за метаморфозами тюринского лица, сказал Николай.
- Я ничего не видел, - наконец выдавил из себя Тюрин. - Я денег спросить... до получки, а тут дверь открыта. - Тюрин замолчал, а Николай громко и каким-то противным начальственным тоном потребовал:
- Ну, давай, рожай. Дверь открыта... Дальше что?
- Ну что же ты, Коля, дверь не закрываешь? - умоляюще проговорил Тюрин. - Это хорошо, что я зашел, а если бы не я, если бы кто-нибудь другой?
Эта фраза необыкновенно понравилась Тюрину. Он вдруг снова ощутил себя "своим", совершенно "своим". Другом, родственником, соучастником, ангелом-хранителем Николая. Он почувствовал, что накрепко связан с этим дьявольским и могущественным человеком, и что связывающие их нити уже ничем не оборвать. Может быть, впервые в жизни Тюрина посетило творческое вдохновение, и он мысленно увиделсебя кроликом под брюхом у льва. Над ним жаркой бездонной дырой зияла пасть, способная проглотить его целиком. По обеим сторонам вверх уходили две колоссальные мускулистые лапы, каждая из которых играючи могла превратить его в лепешку. И хотя лев был ужасен и непостижим для Тюрина, это все же был "свой" лев.
