И он неохотно решил отложить более тщательный осмотр до другого раза.
Даже несмотря на это, только в половине одиннадцатого он отпустил последнего больного.
Он поднял глаза, так как в кабинет, громко топая, вошел пожилой мужчина среднего роста, с широким красным лицом и задорно торчавшей седой бородкой. Он слегка сутулился, так что его голова была наклонена вперед и придавала ему воинственный вид. Он был в штанах из полосатой бумажной ткани, гетрах и теплой куртке, из туго набитых боковых карманов которой торчали трубка, носовой платок, яблоко, резиновый катетер. Он распространял вокруг себя запах лекарств, карболки и крепкого табака. Еще раньше, чем вошедший заговорил, Эндрю догадался, что это доктор Уркхарт.
– Черт возьми, – начал Уркхарт, не здороваясь и не протягивая руки, – где это вы болтались два дня? Мне пришлось работать за вас. Ну да ладно, ничего. Не будем больше говорить об этом. Слава богу, вы производите впечатление человека здорового и телом, и духом. Трубку курите?
– Курю!
– И за это слава Богу. На скрипке играть умеете?
– Нет, не умею.
– Ну и я не умею, но зато я отлично умею их делать. И еще я собираю коллекцию фарфора. Обо мне даже в одной книге написали. Как-нибудь, когда придете ко мне, я вам покажу. Я живу у самой амбулатории, вы, наверное, видели мой дом. Ну а теперь пойдемте, я познакомлю вас с Геджем. Жалкий человек, но он свои недостатки сознает.
Эндрю прошел за Уркхартом через приемную в аптеку, где Гедж поздоровался с ним угрюмым кивком. Это был долговязый, худой мужчина с очень бледным лицом, лысой головой, кое-где прикрытой прядями угольно-черных волос, и уныло свисавшими баками того же цвета. На нем была короткая шерстяная куртка, которая позеленела от времени и пролитых на нее лекарств и из которой торчали костлявые руки и лопатки, как у скелета. Лицо его выражало печаль, усталость, озлобление. Он производил впечатление самого разочарованного человека во всей вселенной. Когда вошел Эндрю, он отпустил последнего посетителя, швырнув ему через решетку коробочку пилюль с таким видом, как будто это отрава для крыс. «Будете ли вы принимать это или не будете – все равно умрете», – казалось, говорил он мысленно.
– Ну, – весело сказал Уркхарт, окончив официальное представление, – теперь вы познакомились с Геджем и знаете самое худшее. Предупреждаю вас, он не верит ни во что, разве только в касторку и в Чарльза Брэдлоу[9]. Угодно вам еще что-нибудь узнать от меня?
– Меня тревожит, что приходится выдавать такое множество справок о болезни. Некоторые из этих молодцов, которых я сегодня осматривал, по-моему, вполне трудоспособны.
– Лесли не мешал им отлынивать от работы, сколько они хотели. У него осмотреть пациента означало пощупать ему пульс в течение ровно двух секунд.
Эндрю быстро возразил:
– Что люди подумают о враче, который выдает направо и налево свидетельства о нетрудоспособности с такой легкостью, как будто это ярлычки с пачек сигарет?
Уркхарт бросил на него быстрый взгляд и сказал напрямик:
– Будьте осторожны. Им не понравится, если вы откажетесь выдавать справки о болезни.
В первый и последний раз за все время Гедж вмешался в разговор, сказав мрачно:
– Добрая половина этих проклятых симулянтов совершенно здорова.
Весь остальной день, обходя больных, вызывавших его на дом, Эндрю волновался из-за справок о болезни. Визиты к больным были делом нелегким, так как он еще не знал улиц, не раз приходилось возвращаться и вторично проделывать тот же путь. К тому же его участок – во всяком случае, бóльшая его часть – расположен был по склону того самого Марди-Хилл, о котором упоминал Том Кетлис, и от одного ряда домов к другому приходилось взбираться по крутому косогору.
Не успело время перейти за полдень, а размышления уже привели Эндрю к неприятному выводу. Он решил, что ни в коем случае не должен выдавать в сомнительных случаях справок о болезни. И в этот вечер отправился на вечерний прием в амбулаторию с тревожной, но упрямой морщинкой между бровей.
У его кабинета толпилось еще больше людей, чем утром. Первым вошел весь заплывший жиром огромный верзила, от которого сильно пахло пивом. По его виду можно было предположить, что он в своей жизни еще ни разу не проработал целого дня. Ему было лет пятьдесят. Сощурив свиные глазки, он оглядел Эндрю.
– Листок, – сказал он бесцеремонно.
– Для чего? – спросил Эндрю. – Чем больны?
– Стагм. – Он протянул руку. – Мое имя Ченкин. Бен Ченкин.
Уже сам тон его заставил Эндрю вспыхнуть от возмущения. Даже беглый осмотр показывал, что у Ченкина нет никакого нистагма. Независимо от замечания, брошенного Геджем, он знал хорошо, что некоторые из старых шахтеров симулировали эту болезнь и годами получали пособие, на которое не имели права. Но сегодня вечером Эндрю захватил с собой офтальмоскоп. Сейчас он проверит. И с этой мыслью он встал с места.
– Разденьтесь.
– Для чего? – задал вопрос Ченкин.
– Я должен вас осмотреть.
У Ченкина отвисла губа. Он не помнил, чтобы за все семь лет, которые здесь прослужил доктор Лесли, тот хоть раз его осмотрел. Неохотно, сердито стащил он куртку, фуфайку, полосатую – красную с синим – рубаху и обнажил волосатый торс со складками жира.
Эндрю долго и тщательно его осматривал, в особенности глаза, внимательно исследовал обе сетчатки с помощью крошечной электрической лампочки. Затем сказал резко:
– Одевайтесь, Ченкин!
Сел и начал писать справку.
– Ха! – фыркнул иронически старый Бен. – Я же знал, что вы мне ее дадите.
– Следующий, пожалуйста, – позвал Эндрю.
Ченкин почти вырвал у него из рук розовую бумажку и, торжествуя, вышел из амбулатории.
Но пять минут спустя он воротился с побагровевшим лицом и, мыча, как бык, протолкался вперед мимо рабочих, сидевших в ожидании на скамьях.
– Глядите, какую штуку он со мной сыграл! Пустите меня к нему! Эй, вы! Что это значит? – Он размахивал листком перед глазами Эндрю.
Эндрю сделал вид, что читает. На бумажке было написано его собственной рукой: «Сим удостоверяется, что Бен Ченкин страдает от последствий неумеренного употребления спиртных напитков, но вполне трудоспособен. Подписал Э. Мэнсон, бакалавр медицины».
– Ну-с, что же вам угодно? – спросил он.
– Стагм! – заорал Ченкин. – Давайте справку о стагме. Какого черта вы меня дурачить вздумали? Я пятнадцать лет болею стагмом!
– А сейчас у вас его больше нет, – сказал Эндрю.
У открытых дверей собралась целая толпа. Он заметил голову Уркхарта, с любопытством выглядывавшего из соседнего кабинета, Геджа, злорадно наблюдавшего всю эту суматоху сквозь свою решетку.
– В последний раз спрашиваю – дадите вы мне листок или нет? – прокричал Ченкин.
Эндрю
