Ключи зазвенели в неположенное время, и он кинулся к дверям с возгласом: «Вы за мной пришли?! Я – доктор Ибрахим Рашид!»
Но охранники вывели другого заключенного. Судя по его радостной улыбке, его освобождали или, по крайней мере, переводили в лучшую камеру. Махзуз объяснил Ибрахиму, что семья этого заключенного добилась чего-то взятками или через влиятельные знакомства.
«Почему же бездействует моя семья? – недоумевал Ибрахим. – Или все арестованы? Нет! – Это невозможно. Такая большая семья, и не все же работали при Фаруке, как я. И женщин, конечно, арестовать не могли. Мать, с ее умом, энергией и связями, добьется его освобождения».
Но как он себя ни успокаивал, к ночи Ибрахим почувствовал, что надежды его иссякли.
Наутро третьего дня он совсем ослабел без пищи, чувствовал рези в животе и с отвращением мочился на пол в темном уголке, потому что не мог заставить себя пользоваться общим ведром.
Неожиданно им овладел приступ бешенства. Он подскочил к двери, вцепился в прутья и закричал безразличным охранникам в коридоре:
– Выпустите меня немедленно! Я – личный друг премьер-министра! Правая рука министра здравоохранения! Если вы меня не отпустите, вас всех расстреляют! Сошлют на медные рудники! Вы слышите меня?!
Душу его охватила паника. Где же его семья, его друзья? Неужели британцы ушли из Египта и кровавый фарс революции стал реальностью?
К нему снова подошел Махзуз, глядя на него с иронией и состраданием:
– Не поможет, мой друг. Им наплевать, кто ваши друзья. Вспомните-ка мой совет. – Он снова сложил ладонь лодочкой. – Бакшиш, вот что нужно. И поешьте немного. Что ж вы, голодом себя уморить хотите?
На следующей раздаче еды Ибрахим взял кусочек хлеба. Мука, из которой он был выпечен, была перемешана с толченой соломой – из ломтика, который достался Ибрахиму, торчали два конца соломинок.
– Да разве это можно есть? – возмутился Ибрахим и бросил кусок, который немедленно подхватил кто-то из заключенных. – Нет, так продолжаться не может!
Завтра же я добьюсь освобождения!
Ночью его мучили кошмары, и явь, когда он просыпался, тоже была кошмаром. Теперь он хватал еду и пожирал ее, мочился и испражнялся в ведро, как и другие заключенные.
На седьмой день охранники забрали одного из заключенных, но этот не улыбался. Через некоторое время его принесли обратно без сознания и швырнули на пол.
– Вы говорили, что вы врач? – спросил Махзуз у Ибрахима. Тот подошел, посмотрел на ужасные следы пыток и пробормотал:
– Нет, я ничего не могу сделать.
– Ну и врач, – презрительно отозвался Махзуз.
Ночью этот заключенный умер. Когда охранники утром выносили тело, Ибрахим кинулся за ними, содрал с себя рубашку и лихорадочно забормотал, обращаясь к одному из солдат:
– Возьмите это! Дорогая вещь, стоит больше вашего месячного жалованья. (Ибрахим, конечно, не имел представления о сумме месячного жалованья охранника). Только сообщите обо мне Хассану аль-Сабиру. Он адвокат, работает в Эзбекии. Скажите ему, где я, пусть он придет сюда.
Охранник молча взял рубашку, но прошла еще неделя, а Хассан не появлялся. Ибрахим понял, что охранник ничего не сделал. Он начал теперь молиться с неистовым пылом, умоляя Бога простить его за проклятие, которое он послал небесам в день, когда родилась Камилия. Он молил Бога простить его и за то, что он объявил своим сыном сына другого человека, нарушив этим Божий закон. Он признавал себя самым презренным грешником и взывал то к милосердию Бога, то к равнодушным стражникам – только бы покинуть эти страшные стены, увидеть небо и солнце.
По ночам ему снилась семья, он держал в объятиях Элис, а дети играли у его ног. Во сне он ощущал своих близких, как запахи и вкус. Элис с прохладной, нежной кожей представлялась ему ванильным мороженым. Золотоволосая Ясмина имела вкус золотистого абрикоса, а Камилия с глазами цвета темно-золотого меда и на вкус была, как мед. Захария имел вкус шоколадки.
Ибрахим потерял счет дней, и по солнцу тоже не мог определить, сентябрь ли на дворе или уже наступил октябрь. Он оброс бородой, в бороде завелись вши.
Однажды утром он заметил, что в камере нет Махзуза. Куда его увели ночью – неизвестно. Может быть, его пытали и он умер?
Забирали и других узников, но Ибрахима не вызывали. Он надеялся, что на допросе представится случай сообщить о себе родным или дойти до высшего начальства. Один раз его вызвали на допрос, и долгие годы – уже после освобождения – он не мог забыть издевательства, которому подвергся. Он пытался лечить раны своих соседей по камере, но обнаружил, что за годы привольной службы при Фаруке совершенно забыл медицину. Это вызвало в нем чувство острого стыда. Одолевали всевозможные мысли. Кончилась ли революция, вернулся ли Фарук в Египет? Что с его семьей? Считают ли его мертвым – может быть, Элис носит траур? А может быть, она уехала в Англию с Эдвардом?
Днем Ибрахим часто плакал. Другие заключенные не обращали на это внимания – они тоже нередко плакали и кричали. Он ни с кем не общался – мог ли он подумать, что ему будет недоставать грязного Махзуза?
Кошмары продолжались, и в одном из них приснился его отец Али, который глядел на него и укоризненно качал головой, словно говоря: «Опять ты меня разочаровал».
Заключенные, которые появились в камере недавно, сообщили, что неделю назад отмечали праздник рождения Пророка Мухаммеда. Стало быть, Ибрахим находился в камере четыре месяца – без прогулок, без писем, без передач. Четыре месяца!
Жизнь его – жизнь человека, вырванного из жизни, – проходила в маленьком уголке камеры с надписью «Алла» на стене. Это был его мир, и даже в снах он не жаждал изысканных напитков, роскошной еды, красивой одежды, веселого времяпрепровождения – как в дни, которые он проводил на яхте Хассана аль-Сабира. Он тосковал только по вольному небу, зеленому Нилу, ласкам Элис и нежной ручке Ясмины в его руке, когда он гулял с ней по дорожкам сада.
Каждое утро он просыпался, хватал хлеб и фасоль, которые приносили солдаты, глядел часами на дверь и вечером засыпал тяжким сном, среди стонущих и мечущихся по полу заключенных. Он уже не молился пять раз в день.
Но перестав взывать к Богу, Ибрахим почувствовал, что он, как никогда, близок к откровению. Как врач он понимал, что это состояние предчувствия некоего озарения– результат голодания, обезвоживания организма и перевозбуждения мозга. Но понимая все это, он ощущал, что озарение произойдет, что он находится в преддверии богоявления, Бог возвестит ему истину, и он поймет то, что с ним произошло, поймет себя и смысл своей жизни.
И это произошло в день, когда на каменный пол камеры бросили нового заключенного – умирающего зеленоглазого юношу. Никто не подошел к нему – был вечер, измученные заключенные дремали или бредили.
