к свету. Она была на две трети пуста. — Маловато, конечно, но ничего, — он протянул мне фляжку. — На здоровье!
— А если я не хочу? — спросил я.
— Как же так? — заныл Куни. — Неужто лучше, чтобы тебя напоили силой?
Я взял фляжку, свернул колпачок и понюхал. Пахло виски. Обычным виски.
— Не боитесь каждый раз проделывать один и тот же фокус? — спросил я.
— Время — двадцать семь минут девятого, — сказал Куни. — Запиши, Доббс.
Доббс подошел к машине и, склонившись, сделал запись в блокноте.
Я поднял фляжку и спросил у Куни:
— Значит, настаиваете?
— Если, конечно, не хочешь, чтобы я сплясал у тебя на пузе.
Я закинул голову и, замкнув горло, набрал виски в рот. Куни быстро выкинул руку и ударил меня под дых. Виски брызнуло, а я, задохнувшись, сложился пополам. Фляжка упала.
Я наклонился ее поднять и увидел, как Куни заносит жирное колено к моей голове. Я вильнул в сторону, выпрямился и со всей силы вмазал ему по носу. Он завыл и, прижав левую руку к лицу, правой схватился за кобуру. Со стороны ко мне метнулся Доббс. Его дубинка описала полукруг и ожгла меня сзади под левым коленом. Нога сразу онемела и, скрежеща зубами, выплевывая виски, я тяжело осел на землю.
Куни отнял от лица перепачканную кровью руку.
— Господи! — хрипло, с ужасом в голосе запричитал он. — Кровь! Моя кровь! — И, дико крякнув, попытался заехать ногой мне в лицо.
Я успел отклониться, и сильный удар пришелся по плечу. Оно заныло.
Доббс встал между нами и сказал:
— Не стоит, Чарли. Только все испортишь.
Шаркая башмаками, Куни сделал три шага назад, сел на подножку полицейской машины и взялся рукой за нос. Потом нащупал в кармане платок и осторожно приложил.
— Подожди минутку, — забубнил он сквозь платок. — Всего минутку подожди. Одну маленькую минуточку.
— Уймись. Хватит, — сказал Доббс и покачал висевшей вдоль ноги дубинкой. Куни поднялся с подножки и пошел на меня. Доббс уперся ладонью ему в грудь и тихонько толкнул. Куни попытался отбить руку.
— Хочу посмотреть, какая у него кровь, — прохрипел он. — Только одним глазком посмотрю.
— Не пойдет, — резко произнес Доббс. — Угомонись. Мы и так добились, чего хотели.
Куни повернулся, тяжело обогнул машину и прислонился к ней, что-то бубня в платок.
— Вставай, приятель, — сказал мне Доббс.
Я встал и потер ногу под коленом. Нерв там дергался, как взбесившаяся мартышка.
— Лезь в машину. В нашу, — приказал Доббс и, когда я забрался, добавил: — А ты, Чарли, поведешь вторую.
— Я ей сейчас все крылья помну, — громко пригрозил Куни.
Доббс поднял с земли фляжку, бросил ее через забор и, сев за руль, завел мотор.
— Тебе это даром не пройдет, — сказал он. — Не стоило его бить.
— Почему? — спросил я.
— Он хороший парень, — сказал Доббс. — Только малость суматошный.
— И глупый, — сказал я. — Очень глупый.
— Только ему этого не говори, — сказал Доббс. — Еще обидится.
Полицейская машина тронулась с места.
Куни влез в мою машину и с такой силой рванул передачу, будто хотел ее сорвать. Доббс ловко развернулся и поехал назад к северу, вдоль кирпичного завода.
— Новое тюремное отделение тебе понравится, — сказал он.
— И каким будет обвинение?
Уверенно держа баранку и наблюдая в зеркальце, едет ли за нами Куни. Доббс немного подумал и сказал:
— Превышение скорости. Сопротивление при аресте и В. Н. В.
В. Н. В. на полицейском жаргоне значило «вождение в нетрезвом виде».
— А как насчет удара в живот, пинка в плечо, выпивки под угрозой расправы, размахивания пистолетом и применения дубинки к безоружному. Со всем этим как?
— Забудь, — сказал он устало. — Мне и самому, честно говоря, не по душе такие развлечения.
— А я-то думал, в городе спокойно и порядочный человек может гулять ночью без пуленепробиваемого жилета.
— Может и спокойно, да не совсем. Невыгодно, чтобы было спокойно. Где тогда разживешься парочкой левых долларов?
— Тот еще разговорчик, — сказал я. — Со службы вылететь не боитесь?
— Пропади она пропадом, — засмеялся он. — Через две недели все равно ухожу в армию.
Инцидент он считал исчерпанным. Обычная работа, и чего тут переживать.
25
Тюремное отделение выглядело почти как с иголочки. Свеже поблескивала зеленовато-серая краска на стальных стенах и дверях, и только в двух-трех местах вид портили табачные плевки. Электрические лампочки были утоплены в потолок под толстое матовое стекло.
В камере у одной из стен стояли двухэтажные нары, и на втором этаже, завернувшись в темно-серое одеяло, храпел какой-то человек. Поскольку он завалился спать в такую рань, да еще на верхнюю койку, чтобы никто не мешал, а сивухой от него не несло, это явно был старожил.
Я присел на нижнюю койку. Меня охлопали в поисках оружия, но карманы не выворачивали. Я вынул сигареты и потер саднящую опухоль под коленом. Боль пронзила ногу до самой лодыжки. От пиджака, залитого виски, шел кислый дух. Я снял его и стал окуривать дымом, который медленно поднимался к квадрату матового света под потолком. Тюрьма выглядела очень спокойной. Правда, где-то далеко, в другом ее конце, скандалила женщина. Здесь же все казалось мирным, как в церкви.
Женщина вдали вдруг завыла. В ее голосе звучала какая-то необычно высокая нотка, словно койот воет на луну, только в конце не было тоскливого волчьего подвывания, Через некоторое время звук затих.
Я выкурил подряд две сигареты и бросил окурки в небольшой унитаз в углу камеры. Человек на верхней полке все еще храпел. Из-под края одеяла выбивались его влажные сальные волосы. Лежал он на животе и спал крепко. Лихой парень, только позавидовать!
Я снова сел на койку, сделанную из узких стальных пластин и прикрытую тонким жестким матрасом.
На матрасе лежали два аккуратно сложенных одеяла. Чудо, а не тюрьма! Чудо на двенадцатом этаже нового муниципалитета. И сам муниципалитет — чудо. И вообще, чудесный городок, этот Бей-Сити! Местные жители так и считают. Живи я в нем, я бы тоже так считал. Я бы любовался голубым заливом и скалами, пристанью для яхт и тихими улочками, старыми домами, дремлющими в тени старых деревьев, и новостройками с ярко-зеленой травой лужаек, с молодыми деревцами на тротуарах. Я знавал девушку, которая жила на Двадцать пятой улице. Чудесная была улица. И девушка была чудесная. Ей нравился Бей-Сити.
Она, правда, никогда не вспоминала о негритянских и мексиканских трущобах в болотистых низинах к югу от заброшенной железнодорожной колеи. Не думала о прибрежных забегаловках на пологом берегу, о душных танцевальных зальчиках на набережной, об опиумных притонах, о лисьих
