Легко пройдя до ледяных ворот, и Дежнев, и Попов не могли предполагать, что «Лисице» и «Бобру» будет труднее выйти в разводье и, тем более, пройти через него. Но вот «Рысь» стала обходить «Медведя», и Попов увидел людей, цеплявшихся за торосы, падавших, взывавших о помощи. Он увидел, как мачта «Лисицы» рухнула, сбив нескольких мореходцев.
— Дежнев! — крикнул Попов не своим голосом. — Назад! Не слышит! Котельный бой!
Вятчанин, сбив с ног плотника Федорова, бросился к медному котлу, висевшему на мачте. Схватив подвешенную тут же колотушку, он начал бить по котлу.
Резкий звон, прорываясь сквозь треск льда, разнесся по пройме.
Дежнев приказал поворачивать.
— Скорей! Навались! — кричал он гребцам.
— А ну, раз! А ну, жми! — доносилось с «Рыбьего зуба».
Тяжелые кочи двигались медленно. Они не успели пройти и двух сажен, как из-за крайней стамухи с треском и скрежетом вырвался поток льда, разом отрезавший от ледяных ворот льдины, на которых держались ватаги погибших кочей.
Ледяные ворота — в пяти саженях. Громоподобные раскаты возвестили о новом мощном сжатии. Льдины громоздились на льдины. Валы из ледяных глыб вырастали вокруг мореходцев, катились на них. Пытаясь перепрыгнуть на соседние льдины, люди скользили, срывались, падали. Словно гребень волны, верхние льдины ледяного вала опрокидывались и валились на людей. Лед окрасился кровью…
Когда «Медведь» и «Рыбий зуб», дойдя до края первой стамухи, вплотную подошли к ледяному потоку, ни одной головы не поднималось над льдинами, не было видно ни одного тела. Лишь обломок мачты с повисшим на нем обрывком паруса остался на одном из торосов.
В гробовом молчании мореходцы смотрели на алые пятна крови, видневшиеся на льдинах. Кивиль плакала, присев у мачты.
— Господи, за что наказуешь? — крестясь, прошептал Афанасий Андреев.
По его старческим щекам текли слезы. Люди поснимали шапки и крестились.
— Вот, Ивашко, из шестидесяти душ только треть нас осталась, — сказал Ефим Меркурьев Нестерову, второму покрученику Андреева.
Попов услышал его слова.
— Счастье не палка, Ефим, в руки не возьмешь, — ответил он.
Мореходцы повернули кочи. Треск, грохот, стон льда и ветра неслись со всех сторон. Стамухи трещали и качались, выдерживая чудовищный напор льдов. Суровые лица гребцов обращались то к одной стороне прохода, то к другой. Над головами мореходцев с резкими криками низко проносились белые чайки.
20. Два океана
— Сколь дивно восходящее солнце! — воскликнул Попов, увлекая жену из казенки.
Он заметно похудел за три месяца плавания, но хорошо загорел, и выражение лица стало тверже. Весь облик Попова говорил, что это уж не купеческий приказчик, а кормщик коча, мореход, землепроходец. Скрытая нравственная сила направляла этого человека. Она светилась в его взгляде, делала каждое движение волевым и точным. Человек уж не плыл по ветру, он смело шел, зная, куда идет. Ему казалось, что нет силы, способной его удержать.
— Камень красным пламенем пылает, — говорил Попов. — Смотри! А это облако над солнцем! Сколь ярки его цвета!
Смуглые щеки Кивили разрумянились. Не вполне понимая мужа, она чутьем улавливала его мысль. Она отвечала на своем языке, протягивая руки к солнцу:
— Привет тебе, тойон Юрюнг-Айыы!
— Уруй! Уайях! — подхватил старый Удима, взмахивая руками.
Покрученик Тимофей Месин, стоявший на руле, снял шапку и отер ею лоб. Не в силах удержаться, он откашлялся и проговорил сверху, с мостика:
— Чудно окрест, хозяин! Глянь-ко, льдины-то будто выкрашенные: то зелеными, то розовыми кажутся.
— А вон та, Тимоша, чистый изумруд! Камень такой есть самоцветный.
Попов и Кивиль подошли к носу коча, где возле алажки[89], укрывшись кухлянками, на плотике спали покрученики Филипп Александров и Терентий Назаров. Молодые люди увидели «Рыбий зуб», режущий сверкавшие на солнце волны, а за ним неотступную «Рысь». Последние дни, встревоженный дерзостью анкудиновцев, Дежнев приказал Попову идти впереди. Держась между «Медведем» и «Рысью», Дежнев и «Медведя» с глаз не выпускал и, в случае нападения Анкудинова, мог принять его удар на себя.
Попов присел на борт, всматриваясь в камень — горный кряж, тянувшийся вдоль берега. Кивиль нашла себе место за спиной Попова, на свернутом якорном канате. Некоторое время она молча посматривала то на берег, то на Попова, а затем, сначала тихо, а потом все громче, стала напевать по-якутски.
Попов слушал ее с удовольствием, но слов ее песни не понимал. Пела же она вот что:
Ты, муж мой, русский,
Песню мою слушаешь.
Коль бы я знала,
Может ли песня моя
Сердце тронуть твое,
Я без устали пела бы!
Ты уйдешь, я знаю,
Звездою блеснув,
Одну оставишь меня!
Я ж буду жить,
Вспоминая —
И я была счастлива!
Странная для русского уха мелодия этой импровизации возбуждала воображение, напоминала таежные сказки, сумрак заснеженных лесов. Но Попов уже не слышал пения жены. Его внимание было поглощено отвесным черным обрывом, заканчивающим горный кряж на востоке. Мрачный обрыв четко рисовался на фоне моря и неба. Там море кипело, там волны разбивались о скалы и пенились.
— Ну и грозен утес! — проговорил Дмитрий Вятчанин, подошедший к Попову с группой покручеников. — Что твой нос Эрри!
— А что там на камне белеет? — пробасил самый солидный из покручеников — Лука Олимпиев, ероша кулаком бороду.
— Снег, видимо, — ответил Попов. — В камне, думать надо, — трещины. В них снег и летом, должно быть, не протаивает. Но что-то не видно берега за этим черным утесом; не тот ли это Нос Необходимый, о коем нам чукчи сказывали?..
Дежнев также рассматривал грозный нос. Ватага «Рыбьего зуба» толпилась у борта.
— Вот он, Большой Каменный Нос, — говорил Дежнев. — Необходимый Нос… Так чукчи нас пугали, Михайла?
— Пугать-то пугивали, да не на пугливых напали.
— С русской стороны от носа видна будто речка, — продолжал Дежнев свои наблюдения, — что-то там движется…
— Люди! — вскричал Сухан Прокопьев, указывая на гребень хребта.
На высоте трехсот с лишним сажен на фоне побледневшего неба виднелись фигуры людей, бежавших и размахивавших руками.
— Внизу тоже люди! — воскликнул Иван Зырянин. — Э! Да у моря становище!
— Становище?.. — недоверчиво переспросил Сидорка, прищурив глаз и почесывая за ухом. — Разрази меня громом на этом месте, коль я вижу хоть одну ярангу!
— А шалаши! Открой-ка, цапля, глаза! Видишь, там, левее речки, шалаши, белыми столбами подпертые? Это ли тебе не становище?
