Джинн вылезал из жестянки.
Висок пронзила ледяная игла: людям нет конца. Аттракцион завелся, кондуктор сбежал. В сгущающейся ночи, когда пуля пронзила навылет Евгения и разом навалилась на безоружного толпа, я вырвал джинна из бутылки.
Придал ему форму рукастого чудища с мокрой шерстью и пастью горгульи. Туманный мой дар, двойник в промозглом зеркале Петербурга, растопырил серые лапы и вошел в раж.
А меня опрокинуло, размазало по твердой горизонтали. И это было хорошо.
Потому что медучилища и тренированной реакции больше не хватало, чтобы ломать кому-то руки. Как я счастлив, моя королева, что вы не здесь. Пускай вы всегда будете не здесь, а в своем уютном мире обтекаемого модерна, тонкого вкуса, высоких отношений. И даже ребенок с разбитым носом вас не станет долго угнетать, ибо с кем не бывает.
Я устроился покомфортнее среди погнутых и вывернутых тел.
Что-то разладилось у меня в груди, дыхание переродилось в клекот. Прости, Пельмешка, прости, Семеныч.
Я ощутил легкое дуновение ветра, наверно, это от невидимой поступи Таната. Мрачный господин, я больше не могу работать. Совсем отбился от рук. Жажду покоя и кофе. Чего медлишь, крылатый?..
Ветер забубнил мне на ушко молитвы. Он принес шорох колес по мокрому асфальту и приглушенный визг тормозов. Ветер усилился, мурашки побежали по коже. Донеслось вдруг: «… Паша, держись…» Шеф Михаил Карлович не отпускает. Хитроумный иудей обманывает Таната, назло черной псине, неиссякаемому источнику страхов и чар.
Мой рукастый двойник вдали сминает строй, уходит сквозь пальцы, лепит своих химер из нагромождения тел…
Черноту прорезают молнии, бьет ослепительный свет из проломов, меня посещают галлюцинации: этот натужный хрип и ритмичные удары, отдающиеся землетрясением в ночи, могут принадлежать только Талалаю. Спортсмен пыхтит и ломает подвальный мрак снаружи. Левой-правой. У него чешутся нос и кулаки.
Вайс отгибает ломом чернильные осколки; за его спиной дымится груда металла: верный конь умер, стерты шины до костей.
Михаил Карлович богохульствует на неизвестном мне языке, и все эти бессмысленные легионы растворяются в бездне вместе с моим туманным чудищем. Я знаю: оно будет допекать их и в аду.
Я теряю чутье и уплываю за гаснущую лампочку.
…Я выдохнул и вошел в узкую арку.
Темнота и сырость подворотни, припорошенные снегом, обступили вокруг. Туфли скользят по первой наледи, цокает вспучившаяся в проходе брусчатка. В этом городе не бывает ровных дворов и тротуаров. Под землей ползает червь-гигант, и бока его мнут петербургскую почву, как тесто.
Сейчас перспектива – это два десятка шагов от решетчатых ворот до крыльца, мимо замерзшего водостока и разбитой рекламы турагентства.
– Это я, моя королева, – говорю в домофон.
Девчонки-подростки стоят на лестничном марше, оживленно обсуждают цилиндрик помады, с красным крестом на колпачке. Я прохожу мимо. Покалывает в почках, наверно, застудил.
Второй этаж.
Кружится голова, пожалуй, пора перекусить, иначе голодный обморок.
Третий этаж.
Мерзнут руки; ватные ноги с трудом преодолевают ступени. Простуда, понимаю, инфекция.
Четвертый…
Лежу на ворсистой подстилке; плывет перед глазами. Запускаю руку за спину, чувствую, как из меня вытекает. Заточка была очень острой. Девчонки-подростки, идущие следом, выглядывают меж прутьев перил, словно из-за решетки.
– По приколу, Надюх… – выдыхает одна.
На Пельмешку похожа…
Распахивается дверь, звенит китайский колокольчик, сквозняк навевает цитрусовые.
У моей королевы тонкий вкус.
Нет, не вставайте на колени, говорю. Шепчу. Слышите! – ни перед кем.
Она наклоняется к моим губам.
– Это новый, – шепчу, – уровень… не вставайте ни перед кем…
Моя королева на коленях передо мной. Что-то меняется в ее глазах.
.. Пурга на улице раскидывает белые лапы.
И медленно, не спеша, идет, рукастая, за двумя подростками.
Владимир Обломов Вода и вино (Рассказ)
Ветерок трепал утолки километровки, прижатой к ещё тёплому капоту «нивы» бутылкой кваса. Шелестели кроны сосен, стрекотали кузнечики, да где-то неподалёку бормотало радио. «Ни черта не понять, – подумал Андрей. – По карте из этой деревни только одна дорога, а тут аж три. Разве что камня с надписью не хватает».
– Это было как молния, – доверительно прозвучало за спиной.
Андрей, вздрогнув от неожиданности, повернулся. У забора стоял какой-то дачник в старой клетчатой рубашке (в городе такую уже не наденешь) и тёртых джинсах. Андрей улыбнулся:
– Какая ещё молния, ни облачка на небе, – и вернулся к карте.
– Как молния, – терпеливо повторил нежданный собеседник. – Молния, понимаете?
Казалось, что он обращается к ребёнку. Или к слабоумному.
Андрей снова взглянул на него. Тот рассеянно смотрел в какую-то точку над верхушками деревьев, будто вспомнил что-то. «Ну конечно, в каждой деревне должен быть свой дурачок». Вот только на дурачка человек походил меньше всего. На лице ни признаков многолетнего вырождения, ни следов пьянства, обычных у деревенских жителей. С виду лет тридцать. Да и вообще, выглядел он именно как горожанин, какой-нибудь учитель, инженер или менеджер, выехавший в деревню на выходные или на время отпуска. «И сошедший здесь с ума», – вдруг подумал Андрей. Ему стало не по себе.
– Ну да, ну да, – кивнул он. – А не подскажешь, как отсюда на Вязовец выехать?
Тут же он пожалел о том, что ввязался в диалог. Взгляд дурачка переместился на него, стал осмысленным. Дурачок рывком преодолел разделявшие их метры и оказался лицом к лицу с Андреем, глядя прямо ему в глаза.
– Как молния, – почти прошептал он. – Иногда кажется, что это она и была. А может, и правда? Как думаете?
– Парень, держи-ка дистанцию, – предупредил Андрей, готовясь в случае чего двинуть парня в ухо и на том закончить беседу.
Но дурачок уже потерял к нему интерес, отступил назад и снова прислонился к забору, глядя в небо над соснами и едва заметно шевеля губами. Андрей разжал кулаки. А с другого конца улицы в сторону «нивы» уже спешил неопределённого возраста абориген в чёрном «адидасе» и белой кепке.
– Здорово, – обратился он к Андрею, переводя дух после тридцатиметровой пробежки. – Ты не обижайся, он псих немного.
– Да я уже заметил, чтоб ему, – огрызнулся Андрей. – На привязи своих психов держать надо. Ещё б минута – лежал бы твой псих на травке, сопли пускал.
Абориген покивал, извлёк из недр «адидаса» пачку сверхлёгкого «винстона», оторвал фильтр и закурил.
– Да не бойся, он безобидный. Молнией ударенный просто. Иногда по месяцу как нормальный ходит. Щас, вишь, опять накрыло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
