Читаем без скачивания Ледяной ветер азарта - Виктор Пронин

– Идут, – наконец сказал Панюшкин. – Все трое идут. И Шаповалов, и Нина идет, и Югалдина. Хотя, по правде сказать, я не был уверен, что Анна согласится прийти.

– Как это – согласится?! – возмутился Белоконь. – Она вызвана. – Следователь раздумчиво посмотрел на Панюшкина. Вроде того, что еще не разговаривали тут с вами серьезно, а поговорить не мешает. Но, когда Панюшкин снова взглянул на него, Белоконь улыбался беззаботно, игриво, с легкой хитрецой. – Да, Николай Петрович, а как у вас с мерами по оздоровлению морального климата? Я потому спрашиваю, что мне это положение требуется в протоколе отразить.

– Что-то такое было, – Панюшкин беззаботно махнул рукой. – Только я не вижу повода для этих... как ты сказал? Мер по оздоровлению... Случилась драка между двумя парнями. Но мотивы благородные – один сказал о девушке пошлость, второй счел своим долгом защитить ее честь. Правда, сделал это неумело, неловко и в результате пострадал.

На крыльце послышались топот ног, голоса, потом шум переместился в коридор. Первой в дверь заглянула Югалдина, поморщилась:

– Душно у вас тут, товарищи мужчины! Душно! О чем можно толковать в такой духоте? О чем-то скучном и никому не нужном.

– Полностью с тобой согласен! – обрадованно воскликнул Панюшкин. – Заходи, Анна, заноси с собой свежесть-то, не оставляй ее в коридоре.

Анна переступила порог, искоса посмотрела на следователя, выдержала его усмешливый, выжидающий взгляд.

– А вы и есть тот самый знаменитый на весь Пролив сыщик? – неожиданно спросила она.

– Он самый, – кивнул Белоконь, будто ждал именно этих слов.

– Допрашивать будете?

– Это моя первая обязанность. А вот и Михаиле пришел... Заходи, Михаиле, будем людей допрашивать, они сами, как я вижу, рвутся важные сведения выложить, правосудию помочь стремятся. Верно говорю? – Белоконь подмигнул Анне.

– Игру-у-ля, – протянула она.

Последней в кабинет вошла Нина – сжавшаяся, вроде ставшая меньше ростом, суше. Взгляд ее сразу остановился на следователе. Она никого больше не видела, не слышала оживленного разговора, хохота Югалдиной, окающих слов Панюшкина, сиплого баса Шаповалова. Нина смотрела на Белоконя – единственного человека, от которого, как ей казалось, зависит ее судьба. И тот понял настроение женщины, ее иссушающее ожидание, стремление быстрее покончить с неизвестностью. Не раздеваясь, Нина села у двери, положила руки на колени, прерывисто перевела дыхание.

– Ладно, пошутили, и будя, – сказал Панюшкин. – Анна, ты подожди там, в приемной, пока мы с Ниной потолкуем. Скучать не будешь?

– Если и буду, вы же не выйдете меня развлекать? – усмехнулась девушка.

– Пусть уж лучше здесь остается, – сказал Белоконь. – Не получится из него развлекателя.

– Я в этом не уверена, – Анна засмеялась. – А, Николай Петрович?

– Да ладно тебе, – Панюшкин так смутился, что сквозь его коричневые от зимнего солнца щеки проступил румянец, а поняв, что это заметили, он смутился еще больше, начал складывать в стопку бумаги на столе, рассовывать их по ящикам, хмурясь и ворча что-то под нос. Уже вышла Анна, Нина, уступая Белоконю, сняла пальто, положила его на свободную табуретку. А Панюшкин все еще хмурился и приводил в порядок стол.

– Итак, вас зовут Нина Александровна Осокина? – начал Белоконь.

– Да, это я... – Нина бросила взгляд на Панюшкина, и тот подмигнул ей успокаивающе. Ничего, не робей, мол, все будет отлично. Мы, Гарри, посчитаемся с тобой! Несмотря на то, что ты угрюм и молчалив.

– Возраст?

– Тридцать пять, будет.

– Образование высшее?

– Да, педагогическое. Учитель русского языка и литературы.

– Значит, образование, диплом, учеба – все побоку?

– Делопроизводство на стройке – лучшее по министерству, – невозмутимо заметил Панюшкин, перелистывая бумаги на своем столе.

– Да? – удивился Белоконь. – Тогда другое дело. Тогда начнем... Нина Александровна, простите великодушно за те вопросы, которые я буду задавать, поскольку касаются они вашей личной жизни. Но что делать!

– Задавайте.

– Можно, значит? Ну хорошо. Вы давно знаете Горецкого?

– С тех пор, как он приехал сюда.

– Он жил у вас?

– Да. С первого дня.

– Вы знаете, что ваш дружок подозревается в покушении на убийство Большакова, который в данное время в бессознательном состоянии находится в больнице?

– Да, мне говорили.

– Здесь, Нина, я вот уже второй десяток лет работаю следователем, копаюсь во всяких некрасивых делах, а до сих пор не могу спокойно произносить эти слова – подозревается в покушении на убийство, подозревается в убийстве...

– Виктор Горецкий очень несдержанный человек, опять же пьяный был. А когда выпьет, становится очень обидчивым. Подраться он мог, но сознательно пойти на убийство... Нет. Тем более что ко времени встречи с Большаковым, если они действительно встретились, он уже должен был протрезветь. После драки в магазине прошло несколько часов, и все это время он был на морозе. Если бы Большаков нашел его среди торосов на Проливе, Горецкий скорее бросился бы ему на грудь, а не...

– Вообще-то да. Тут вы верно подметили. Ничего не скажешь. А сколько ему лет?

– Горецкому? Двадцать семь. Я понимаю... Конечно, между нами не могло быть ничего... долговечного. Он несколько раз пытался уйти в общежитие, но я удерживала его. Вы, может быть, не представляете, что значит жить в Поселке... С одной стороны Пролив, с другой – сопки. А если еще начнется буран, если он тянется день, второй, третий... И ты в доме одна – сегодня, завтра, через год... Я люблю Поселок, сопки, Пролив, но ведь не всякая любовь бывает счастливой, верно? – Нина пытливо посмотрела на Белоконя, надеясь найти в нем если не сочувствие, то хотя бы понимание.

«За эту ночь она постарела больше, чем за последние два года, – подумал Панюшкин, отметив ее красные от бессонницы глаза, бесцветные губы, пальцы, без конца перебирающие платок. – Она пришла на допрос словно для того, чтобы отдать кому-то последний долг, выполнить последнюю обязанность. Неужели этого подонка можно так любить! Хотя... Это все, что у нее есть. Я не в счет – я начальник, друзья тоже не в счет – они разлетятся, как только состыкуемся. Лишь благодаря Тайфуну они еще здесь, но все уже списались с конторами, трестами, организациями...»

Белоконь не спеша закончил фразу в протоколе, поставил точку. Его крепкие, румяные щеки, упругий подбородок, крутой лоб, всегда готовые к улыбке глаза – все изображало понимание и сочувствие.

– И вы не хотите уехать отсюда? Из этой волчьей ямы, из медвежьего угла, от собачьего холода?

– Куда? – спросила Нина. – Кто ждет меня? Где? А здесь... Я прожила с этими людьми несколько лет и... И не хочу расставаться. Все, конечно, разъедутся, но это будет не самый счастливый мой день. А Виктор... Он мне нужен больше, чем я ему. Пустыми надеждами не тешусь, знаю, что все скоро кончится. Да, наверно, уже кончилось. – Она посмотрела на следователя сухими блестящими глазами.

– Ну а Горецкий?

– Виктор многое перенес в жизни, еще в школе остался без родителей. Он до сих пор чувствует себя школьником, которому на каждой переменке нужно отстаивать себя. Странно, я учительница, а он терпеть не может учителей. Воспоминания у него об учителях... неважные. Подковырки, насмешки... Наверное, у них были для этого основания, учился он плохо. А соученики, видя такое к нему отношение, почли за хороший тон быть солидарными с учителями. Как бывшему педагогу, мне кажется, что все началось с этого. Скажите, Виктора посадят?

– Пока не знаю наверняка, не со всеми говорил, но ведь он ударил человека ножом! Представляете? Это же совсем ошалеть нужно! Мне говорили, что этот Лешка Елохин, которого он ударил, не злобный, не насмешник...

– Да, он хороший парень.

– Нина, вы знаете, что вашего сожителя...

– Кого-кого?

– Сожителя, – спокойно повторил Белоконь.

– Боже, слово-то какое! – Нина посмотрела на следователя с осуждающим изумлением, будто и мысли не могла допустить, что он такие слова знает.

– Да, слово неважное, – согласился Белоконь. – Но нет в законодательстве любовников, любовниц, невест, а вот сожитель, сожительница – есть... Конечно, нехорошо получается. Будто закон любовь в расчет не берет, а вот блуд, похоть и прочее – берет. Я лично с этим не согласен, но что делать! Панюшкин вон тоже кое с чем не согласен, а ничего, тянет лямку. Так вот, Горецкого и Юру Верховцева нашли в разных местах... Чем вы это объясните?

– Думаете, Виктор бросил Юру? Не верю. Этого не может быть. У Виктора очень развито чувство солидарности... если можно так выразиться. Пойти на явную подлость... Нет.

– Даже без свидетелей?

– А разве подлость перестает быть таковой, когда о ней никто не знает?

– Вообще-то да... – согласился Белоконь. – Тут я маху дал. Ну ничего, потомки об этом знать не будут, поскольку в протокол я этого не занесу. Своя рука – владыка, – улыбнулся он. – У меня больше вопросов нет.