— Не хочется быть первым? И разве мала плата за это? — спросил я.
— Плата бесценна, смею заметить, но… — все равно сомневалась «надежда русской журналистики».
— Но разрешил же государь «Ревизора» Николая Васильевича Гоголя. Ваш… наш фельетон точно не будет затерт. А еще — стихи. Для вашего старта я подарю вам стихи про Петербург. Вы сразу же станете знаменитым, — пошел я уже по третьему кругу в сложном деле уговоров экзальтированной личности журналиста.
Я предполагал задействовать Хвастовского на суде. Он показался мне единственным претендентом, который мог бы помочь превратить заседание в фарс. Дело в том, что журналист должен был стать полной неожиданностью для Молчанова, ну и Жебокрицкого. Они-то думали все по-тихому провернуть и отжать у меня земли. Но я сделаю так, что по-тихому не получится, по крайней мере, все задействованные особы должны быть в этом уверены.
Хвастовский должен прийти со мной, я, кстати, имею право привести какого-либо свидетеля. Все узнают, если еще не в курсе, что он журналист и пожелал пойти по стопам Гоголя, который, по слухам, описал в своем «Ревизоре» реальную историю. Раз сам государь разрешил и даже поощрил постановку произведения на сцене, а цензура не чинила препятствий в увеличении тиража книги, то нет сомнения — все так и было, и теперь эти чиновники из города N наверняка на каторге.
Осмелятся ли в таком случае чинить беспредел? Сомневаюсь я. Так это или нет, но на журналисте держится большая часть плана.
Его могли бы перекупить. Да, если бы узнали о моем коварстве. Поэтому я ему не только денег ссужу, как тогда говорили, а ещё дарю ему стихи о Петербурге Анны Ахматовой, которые вспомнил. Хватовский считает себя гением-поэтом. Непризнанным, конечно, а каким же ещё — его стихи не берут в печать в видных издательствах, а руководство «Екатеринославских ведомостей» и вовсе посылает к черту поэта, заставляя писать только канцелярщину.
Так что несколько стихов, явно хороших, а к ним он еще свои приложит… Я убедил его в том, что это сработает, ну а после пусть себе пишет что вздумается, когда имя Хвастовского прогремит на всю Россию. Кто хочет поверить в небылицу, тот всегда так и поступит. И Александр Сергеевич хотел.
— Представляете, как совпало: два величайших поэта России, и оба Александры Сергеевичи! — не забывал я подливать масло в огонь.
Вечер близился к логическому своему завершению, и Прасковья, больше молчавшая и только хмурившаяся, когда я ее одергивал, чтобы не пила много вина, все приближала свой стул к молодому дарованию.
Улучив момент, я дал последние наставления девице, которая только что не облизывалась на такого завидного молодца, как Хвастовский.
— Не нужно с ним… ты поняла, что именно. В номере нальешь еще стакан водки и предложишь выпить за свою красоту. Все… он более не вынесет, рухнет и уснет. Просыпаешься, одеваешься, корчишь из себя обиженную и обесчещенную барышню — и уходишь, — с ударением на последнем инструктировал я Параску.
Ее я представил как внебрачную дочь отца, то есть свою незаконнорожденную сестренку. Что, мол, вот — выгуливаю девицу, платьишки покупаю. Так что некое чувство вины у Сашки Хвастовского она вызовет. Он как миленький будет присутствовать на заседании и стращать коррупционеров в зале суда.
— Господин Шабарин? — половой, одетый во фрак, словно пэр Франции, обратился ко мне.
— Слушаю! — отвечал я.
— С вами желает конфиденциально поговорить некий господин… господин вице-губернатор Кулагин Андрей Васильевич, — сказал половой и указал рукой в сторону. — Прошу.
Так-с. Приплыли…
От автора:
Интересная серия, друзья: Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота. https://author.today/reader/333355/3194468
Глава 15
Такое предложение нельзя просто проигнорировать. В голове промелькнула мысль бежать куда подальше. Благо какая-никакая, но сумма денег после продаж платьев, пусть еще не и всех, а также за коней и с шулеров, скопилась. Можно было быстро сбагрить свое поместье, тот же Жебокрицкий остался бы доволен, а я — в Петербург, покорять столицу.
Можно? Нельзя.
Дело не только в самоуважении или в людях, за которых я уже начинаю чувствовать ответственность. Чем я тогда стану отличаться от продажных чиновников из любых времен? Вот мне неведомые силы вручили зону ответственности — поместье. И в Петербург я могу, конечно, уехать, но только после того, как на вверенном участке наведу порядок.
А еще я ведь понимаю, где мне выпало иметь мои земли. Признаться, так при возможности и сам бы прикупил еще землицы. Скоро уголь стране понадобится ого-го как. А мое поместье… да, наверное, копнуть чуть поглубже, чем на лопату, и то будет уголь. Так что нашли тут Буратино, что свой же нос отпилит за три сольдо. Нетушки.
Вице-губернатор ужинал, вроде бы, в гордом одиночестве. Хотя мне кажется, что в его обеденной комнате, полностью изолированной от общего зала, могло происходить все, что угодно. Не сомневаюсь, что в гостинице «Морица» есть и те, кто за деньги может устроить это самое «что угодно».
Дверь мне открыл рослый мужчина с явно армейской выправкой, но носивший мундир служащего. Сейчас время такое, когда все ходят в мундирах. Кроме таких, как я, которые для родины ничего не делают. Ничего, когда получится выбраться из ямы, свою лепту внесу и я. Как? Еще не знаю, но придумаю. Мысли-то есть, появились бы возможности их реализовать.
— Вы Шабарин? — спросил мужчина, не вставая со стула и даже не отложив ножа с вилкой.
Причины такого пренебрежительного отношения крылись не в том, что кусок телятины на тарелке Кулагина выглядел очень уж аппетитно и, наверняка, был изысканно прожарен. Откуда-то из уголков памяти всплыло то, что сам великий доктор Пирогов отмечал необыкновенный вкус телятины, приготовленной именно в ресторане «Морица». Но передо мной сидел не гурман, а человек, который считает себя хозяином положения, тот, кто уверен, что все вокруг — не более чем грязь под его ногтями. Хотелось бы посмотреть на то, как Кулагин гнет спину и пресмыкается перед губернатором Фабром. Такие, как вице-губернатор, сами умеют быть грязью, когда им это необходимо, но лишь с более влиятельными людьми.
— Так понимаю, что я преисполнен радости от того, что разговариваю с вице-губернатором Екатеринославской губернии? — сказал я, чувствуя себя если не оскорбленным, то близко к этому.
— Дерзите, молодой человек! — с усмешкой сказал один из главных чиновников не только города, но и всей губернии. — Прошу!
Кулагин указал мне на стул, который я занял незамедлительно, после чего почувствовал себя чуть менее напряженно и раздраженно.
— У вас, ваше превосходительство, ко мне есть вопросы? — спросил я, желая побыстрее закончить этот разговор.
Признаться, я так и не успел выработать четкую стратегию, как вести себя с подобным власть имущим человеком. Нужно помнить о собственной чести, но нельзя и наживать на пустом месте, от одной гордости, себе врагов. А такие люди, как этот Кулагин, крайне бережно относятся к своему положению, и тем, кто готов оспаривать право приказывать — они враги.
— С какой целью вы встречались с моей супругой? — с металлом в голосе спросил тем временем Кулагин.
«Да это же ревность!» — подумал я и даже порадовался подобному выводу.
— Госпожа Тяпкина… — начал я рассказывать правду про кольцо, но был перебит.
— Тяпкина? И вдруг госпожа? — чиновник рассмеялся. — Впрочем, продолжайте!
Я и продолжил. В принципе, рассказал почти все. Кроме того, что жена вице-губернатора живо интересовалась неким художником-ловеласом. Мол, кольцо нашел, такое бывает. Вот, с купчихой Тяпкиной мы и подумали, что это может быть драгоценность, несомненно, самой красивой, изящной и… бла-бла-бла жены Кулагина — единственной, у кого вообще могут быть подобные украшения. Ну, да, немного, или даже много, польстил, приукрасил.
