Читаем без скачивания Запретные цвета - Юкио Мисима

Дни юности Джеки провел блистательно — настолько блистательно, что если бы кто и мог из нынешней молодежи сравниться с ним в славе, так это только Юити, став вторым после него. Настали другие времена. Джеки (несмотря на англосаксонское имя, он был японцем, вполне респектабельным) со своей красотой в качестве капитала совершил турне по Европе с таким размахом, какого не позволяли себе в то время даже высокопоставленные чиновники из «Мицуи» и «Мицубиси». Однако спустя несколько лет он расстался со своим английским покровителем. Джеки вернулся в Японию и недолго проживал в районе Кансай. Его патроном стал индийский миллионер. В то же время этого молодого человека, презиравшего женщин всеми фибрами души, обхаживали три дамы из общества «Асия». Этот легковесный ветреный красавчик по очереди исполнял обязанности перед своими покровительницами — точно так же, как Юити отдавал свой мужнин долг Ясуко. Его индийца поразил какой-то недуг в груди. Джеки обращался с этим тяжеловесным сентиментальным мужчиной бессердечно. Пока на первом этаже молодой любовник устраивал шумные гульбища с ватагой своих дружков, индиец лежал на ротанговой кушетке в солнечной комнате на втором этаже, натянув шерстяное одеяло до подбородка, читал Библию и проливал слезы.

В годы войны Джеки служил личным секретарем советника посольства Франции. Из-за этого его принимали за шпиона. Люди превратно толковали его частную жизнь.

Тотчас после войны Джеки прибрал к рукам особняк в Ооисо. Поселил в этом доме иностранца, с которым сблизился, и тот проявил недюжинный талант менеджера. Он все еще блистал красотой. Был, как женщина, без усов, без бороды, без возраста. Более того, сообщество геев с их единственной религией — культом фаллоса — уважало его и не скупилось на восхищение его неиссякаемой жизненной энергией.

В тот вечер Юити сидел в «Рудоне». Усталость навалилась на него всей тяжестью. Бледность щек, бледнее, чем обычно, придавала его возвышенному профилю немного настороженности.

— У Ютяна глаза сегодня с красивой поволокой, — обмолвился Эйтян и тут же подумал: «Как глаза моего первого друга, утомленного продолжительным любованием моря».

С самого начала Юити скрывал свою женитьбу. Эта скрытность стала причиной весьма завистливых сплетен. Он смотрел в окно на уличную сутолоку уходящего года, раздумывая о перипетиях последних дней. К нему снова вернулись страхи перед ночами, какие он переживал в канун и после своей женитьбы. Во время беременности Ясуко стала требовать непрерывной, неотвязчивой любви; требовать щепетильной, как у сиделки, заботливости. И снова Юити стали преследовать прежние мысли. «Я словно та неоплачиваемая проститутка. Я дешевка. Я самоотверженная игрушечка, — бичевал себя Юити. — Если Ясуко хочет задешево купить мужскую душу, то ей следовало бы научиться скрывать свои беды. Разве я не предаю самого себя, будто корыстная служанка?»

Воистину, тело Юити, когда он спал со своей женой, было гораздо дешевле его же тела, возлежащего рядом с возлюбленным мальчиком; эта перверсия ценностей превращала их супружеские отношения, которые выглядели в глазах людей весьма гармоничными и красивыми, в бесплатную проституцию, делала из него хладнокровную шлюху. И пока этот вялый скрытный микроб всечасно разъедал Юити, кто мог бы поручиться за то, что его не пожирал снаружи другой вирус их кукольного семейного очажка, где они играли в мужа и жену?

Например, он до сих пор был предан своим идеалам в гей-сообществе. Он никогда не брал на себя сексуальных обязательств перед кем-либо, за исключением разве что мальчиков моложе себя, которые привлекали его. Конечно, эта верность была своего рода реакцией на его измены супружеской постели. На первых порах, когда Юити только входил в это общество, он еще сохранял веру в себя. Однако слабость его и загадочная власть Сюнсукэ выталкивали из него эту веру. Сюнсукэ говорил, мол, такова уж судьба красоты, а также искусства.

Восемь-девять иностранцев из десяти соблазнились взглядом Юити. Он отверг всех, поскольку недолюбливал иностранцев. Один такой иноземец в приступе гнева разбил стекло в окне этого заведения; другой в депрессивном пароксизме без видимой причины поранил в схватке запястья одного паренька, с которым сожительствовал. Эти парни прирабатывали, по обыкновению, на иностранцах и весьма уважали Юити за его позицию. Не чуждые мазохизма в любви, они дорожили своим образом жизни, однако при случае без ущерба для себя могли накинуться с кулаками и пинками на свою кормушку. Это потому, что ни один день не проходит без того, чтобы мы не предавались мечтам о безопасном бунте против средств нашего существования.

Тем не менее добродушный от природы Юити прилагал немало стараний, чтобы не причинить обиды своим поклонникам, когда отказывал им. Глядя на этих жалких существ, которые желали его, в то время как он не желал их вовсе, Юити не в силах был удержаться от того, чтобы не смотреть на них глазами, какими смотрел порой на свою бедную жену. Его импульсы сострадания и сочувствия были перемешаны с пренебрежением и преданностью этим мужчинам; и сквозь это пренебрежение свободно и фривольно прорастала его кокетливость. Это была совершенно расслабленная старческая кокетливость, похожая на заботливость матери, которая посетила приют для осиротевших детей.

Прорезав уличную толчею, у «Рудона» остановился лимузин. Следовавший за ним еще один лимузин тоже притормозил. Оазис Кимитян совершил величавый пируэт и поприветствовал троих иностранцев влюбленным взглядом. Компания из десяти мужчин, включая иностранцев и Юити, отправлялась к Джеки на вечеринку. Глаза всех троих иноземцев, поглядывавших на Юити, заблестели от предвкушения и нетерпения. Кому сегодня ночью повезет разделить с ним постель у Джеки?

Мужчины загрузились в лимузин. Руди протянул в окно подарок для Джеки. Это была бутылка шампанского, завернутая в листья османтуса.

До побережья Ооисо было меньше двух часов езды. Автомобили мчались почти впритык друг к дружке по национальной автостраде Кэйхин № 2 и старинной дороге Токайдо до Офуна. В пути ребята предавались веселью. Один предприимчивый мальчик держал на коленях пустую сумку с надписью «Boston», намереваясь утащить в ней свою добычу, коль перепадет. Юити не стал садиться рядом с иностранцем. Юный рыжеволосый иностранец на переднем сиденье с жадностью пялился в зеркало заднего вида, в котором отражалось лицо Юити.

Небо стало низким — зимнее ночное небо цвета синего фарфора. Оно заискрилось звездами, словно бесчисленными снежинками, застывшими до их падения. В машине было тепло — работала печка. Из уст своего разговорчивого соседа, с которым однажды Юити вступил в интимные отношения, он услышал историю о рыжеволосом парне возле шофера. На апогее сексуального наслаждения он закричал: «Tengoku! Tengoku!»[25] Эти слова, где-то подхваченные им за время пребывания в Японии, заставили прыснуть со смеху его партнера. Этот правдоподобный анекдот сильно рассмешил Юити. Он рассмеялся как раз в тот момент, когда в зеркале заднего вида встретились их взгляды. Голубоглазый иностранец подмигнул ему, затем приблизил свои тонкие губы к зеркалу и поцеловал его. Юити изумился. На затуманенном зеркале остался легкий отпечаток красной губной помады.

Было девять часов, когда они прибыли на место. У дома уже стояло три лимузина. Тени людей суетливо двигались в окне, из которого просачивалась музыка. Ветер был холодным, и мальчики, выйдя наружу, втянули в плечи свои головы с посиневшими затылками, подбритыми накануне в цирюльне.

Джеки вышел в коридор навстречу новоприбывшим гостям. Он погрузил свое лицо в букет зимних роз, поданных ему Юити, затем грациозно протянул заморским гостям правую руку, на пальце которой красовался перстень с кошачьим глазом. Он был слегка пьян. Каждому, включая мальчика, который торговал днем в их семейной лавке соленьями, пропел «мери-крисмас-то-ю-ю». На мгновение все мальчики почувствовали себя как за границей, но фактически за рубежом побывали уже многие из геев в сопровождении своих любовников. Трогательные газетные истории под заголовком: «Национальный дух за пределами Родины: мальчики-прислуги и студенты за рубежом» — были большей частью о подобных мальчиках.

В примыкавшей к прихожей гостиной размером около двадцати татами стояла в центре рождественская елка, украшенная миниатюрными электрическими свечами, — и это было все освещение. Из репродуктора, спрятанного где-то в лапах елки, звучала мелодия с долгоиграющей пластинки. В зале уже танцевали около двадцати приглашенных.

В этот вечер, кстати, родился на свет из непорочного материнского лона невинный младенец. Подобно святому Иосифу, танцующие здесь мужчины праздновали Рождество Христово. Короче, они праздновали свое освобождение от ответственности за будущее распятие рожденного в этот день младенца.