настаивала, что искать Трэвиса должны они с Кортлендом. Ей объяснили, что тем самым желтый префект и ее преемник подвергнутся бессмысленному риску. Тогда Гуммигут рассмеялась и пообещала, что они ни в коем случае не зайдут за границы города.
Факелы вскоре были доставлены, и Салли с Кортлендом устремились в ночь. Мы наблюдали за тем, как оба они исчезают во мраке под зонтиком из мигающего света.
– Средства, выделенные на три месяца освещения, израсходованы в один вечер, – проворчал Фанданго.
Маленькая толпа понемногу рассосалась.
Отец грустно покачал головой, велев мне идти в мою комнату и «подумать о своем положении». На его языке это означало, что он сильно расстроен, но к утру все забудется.
Я поднялся наверх и, скрестив ноги, сел на кровати. Мышцы мои все еще подергивались после пережитого ужаса, но я не чувствовал себя даже наполовину так плохо, как, по идее, должен был бы. Наверху слышались шаги апокрифика и еще чьи-то, более легкие и медленные. Несмотря на Трэвиса, у меня еще оставались важные дела. Прогнав недавнее приключение на задворки сознания, я достал блокнот, повернул зеркало на шарнирной стойке так, чтобы получить побольше света – он шел с лестницы в мою комнату через открытую дверь, – и, задумавшись на секунду-другую, стал сочинять телеграмму для Констанс.
КОНСТАНС МАРЕНА СВЗ 63Х ТЧК НЕФРИТ 33С ТЧК ОТ Э БУРОГО РГ6 7ГД ТЧК ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ЗКС ТЧК НАЧАЛО СООБЩЕНИЯ ТЧК ПОЕЗДКА БЕЗ ПРОИСШЕСТВИЙ ТЧК ДОЕХАЛИ БЛАГОПОЛУЧНО ТЧК ВИДЕЛ КРОЛИКА В ГРАНАТЕ ОЧ ИНТЕРЕСНО ТЧК ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ПРЕКРАСЕН ТЧК ВДВОЕ БОЛЬШЕ НЕФРИТА ЕСТЬ РЕКА ЛИНОЛЕУМНАЯ ФАБРИКА ТЧК ПИРОЖНЫЕ ОЧЕНЬ ДОРОГИ СЛЕГКА СИНТЕТИЧЕСКИЙ ВКУС ТЧК НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ТВОЕЙ МАМЕ ТЧК ИЗЫСКАНИЯ В ОБЛАСТИ ОЧЕРЕДЕЙ ПРОДВИГАЮТСЯ УСПЕШНО ТЧК ТВОЙ ЭДВАРД ЦЦЦ НАЧАЛО СТИХОТВОРЕНИЯ О ЕСЛИ БЫ Я МОГ ДОЙТИ ДО ЭТИХ ГРОЗНЫХ РУБЕЖЕЙ С ТОБОЮ ВМЕСТЕ ТЧК СОЖМИ МЕНЯ В ОБЪЯТИЯХ ДУШИ НО ТОЛЬКО НЕ ДО СМЕРТИ ТЧК НИ ЛЕБЕДЬ НИ БАНДИТ НИКТО МНЕ ПУТЬ НЕ ПРЕГРАДИТ ТЧК С ТОБОЙ МЫ ЦВЕТА ОДНОГО ЗПТ О СВЕТ МОЕЙ СУДЬБЫ ТЧК КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ
По стратегическим соображениям я решил не сообщать Констанс о своем преждевременном прохождении теста. Лучше было ошарашить ее сразу по возвращении: пусть решает что-нибудь прямо под задранным в гордыне носом Роджера Каштана. Я в четвертый раз перечитывал свое послание, думая о том, перевесит ли сам факт его получения прискорбное несовершенство стихов, когда услышал, что вернулись Гуммигуты. Я пошел в комнату для гостей и выглянул на площадь. Небольшая группа людей встречала Гуммигутов с чашками горячего какао и одеялами. Трэвиса с ними не было: отныне он официально считался пропавшим в ночи.
Спустя двадцать минут раздался первый удар колокола. Ровно через десять минут после этого свет внезапно погас, и весь мир погрузился в чернильную темноту неизвестных очертаний и глубины. Сквозь море темноты я слышал звуки города, укладывающегося спать: вопль человека, который ударился о ножку кровати, собачий лай, стоны ребенка, которому не удавалось победить ночной страх.
Через несколько секунд после выключения света послышался вечерний радиаторный разговор. Звуки были тихими, словно шли с другого конца города. Я напрягся, чтобы разобрать металлический стук по батарее отопления – точки-тире азбуки Морзе. Ничего особенного, обычная подростковая болтовня – кто кому нравится и так далее. Поскольку система отопления была централизованной и, следовательно, открытой, они использовали позывные, и я не знал, о ком говорят, и даже если бы знал, не понял бы, кто именно говорит. Вскоре началась другая беседа: на этот раз стучали чем-то деревянным, чтобы два речевых потока не перепутались. Азбуку выстукивали быстрее, и следить за разговором было труднее. Оказалось, что это восьмая глава какой-то книги под названием «Приключения Ренфру, конного полицейского» – возможно, запрещенного старого романа. Томмо предупреждал, что госпожа Ляпис-Лазурь будет передавать что-то во время вечернего общения. Вероятно, это она и была. Прослушивание требовало очень хороших навыков – выстукивание шло в феноменально быстром темпе.
Я послушал немного, но затем начался третий разговор – помедленнее и пообстоятельней. Стучали – опять же отличия ради – свинцовым бруском. Сообщение было адресовано мне. Я нашел какую-то металлическую штуковину, обернул ее трусами и настукал ответ: «Принято». После этого некто «Фифи23» поинтересовался новостями извне. Взяв себе позывной «Ник», я постарался изложить максимально подробно все известия из Зеленых секторов. Когда я слегка уклонился в личную область, дежурный радиаторный модератор стал забивать мое сообщение быстрыми беспорядочными ударами, и все каналы у меня пропали. Скоро удары прекратились, я продолжил транслировать новости, пока через полчаса не ощутил боль в запястье. Получив изъявления благодарности от «Фифи23» и еще кое от кого, я немного послушал передачу госпожи Ляпис-Лазурь, довольно занятную, хотя и малоосмысленную: многие слова и выражения были устаревшими. Например, я не сразу сообразил, что конный полицейский – это кто-то вроде красного стража закона, только на коне.
Слушая, я глядел в окно, различая только еле видный диск полной луны, поднимающейся за деревьями на отдаленном холме. Наконец меня пробрал холод, и я натянул одеяло на голову.
Завтрак
6.1.02.03.012: Одна тысяча лампочасов освещения в год, положенная городу, может расходоваться как угодно по решению Совета. Разрешается использовать фонари с несколькими лампами, но общее количество часов остается неизменным. Неиспользованное время может быть перенесено на следующий год.
Я проснулся еще до рассвета и понял, что спать больше не могу. Тогда я оперся на локоть и стал глядеть в темноту. Я даже не мог сказать, открыты мои глаза или закрыты. Тьма клубилась вокруг меня, будто черная пыль в угольном погребе. Я потрогал стрелки прикроватных часов и убедился, что скоро рассвет, потом услышал слабое жужжание первого гелиостата, который поворачивался навстречу восходящему солнцу. К нему присоединились второй, третий, и вскоре воздух наполнился бодрым механическим жужжанием. Эстафету подхватили птицы, свистом и чириканьем встречавшие новый день, и вот уже на завесе темноты обозначилось едва различимое красное пятнышко. Оно превратилось в отчетливый полумесяц, затем в полукруг – и помаленьку в моей комнате стало все видно. Неяркое густо-красное сияние омыло сперва дверную коробку, потом и саму комнату, которая медленно становилась самой собой, по мере того как лучи нового дня ползли по моему скромному обиталищу, выгоняя тьму.
Я встал, умылся и облачился в уличную одежду № 9 – длинные шорты, рубашка сафари и прочные ботинки, после чего осторожно спустился по лестнице, чтобы приготовить чаю. Я даже не успел дойти до кухни, когда солнце скрылось за тяжелыми тучами и от
