Читаем без скачивания Плато - Бахыт Кенжеев

"Земля, - размышлял он, дробя кирпичный щебень, - из которой все мы вышли, и в которую в конце концов вернемся. Какая нелепость, какая неправда. Минералы, фекалии и мерзкие насекомые - вот и все. Нет, скорее попрошу себя кремировать, чем вернусь в нее - тем более в эту, здешнюю."

Под крупными обломками кирпича - попадался, впрочем, и бутовый камень - гнездились сороконожки, жужелицы, земляные черви. Мягкосердечный дворник орудовал ломом не спеша, давая юркой нечисти возможность расползаться, а червям - вгрызаться обратно в неподатливую почву. Иногда он даже откидывал склизкие извивающиеся тела в угол двора. Бог знает, сколько недель ушло у иного червя на то, чтобы высвободить участок пространства под каменным обломком, в благодатной тени и сырости, и на тебе - неужели все начинать сначала?

Земля в Аркадии непохожа на европейскую. Не поручусь за деревенскую - она-то, вероятно, одинакова везде, - но в каком городе Старого Света после двух-трех сантиметров мусора уже начинается нетронутая коричневатая глина? Следовало бы разжиться у хозяина еще и черноземом - двадцатифунтовые мешки продавались весной по всему городу - но дело не обошлось бы ни дюжиной, ни сотней мешков. Два мешка, правда, купил на свои деньги Гость, попросив дворника на пятачке в углу, куда солнце заходило чаще, обустроить для него огород. Шесть помидорных кустов - еще не пересаженные, в пенопластовых горшочках, -несколько кустиков огурцовой рассады, несколько - красного перца.

И еще оставался бурьян. Дворник рубил его мотыгой, сгребал - когда граблями, а когда и просто руками - кидал обмякшие стебли в черный пластиковый мешок. Может быть, при этом погибло и несколько сороконожек. Но нет, эти были проворны - скорее уж дождевых червей. "Жаль, - думал дворник, - говорят, полезны для почвы." И снова устраивал себе перекур, без улыбки созерцая обнаженную глину, черные мешки для мусора, рыжую пыль дробленого кирпича. Крупная беспородная собака у самого забора, завизжав, посмотрела в глаза дворнику с невыразимым укором. Еще на прошлой неделе задний двор был ее отъезжим полем, игровой площадкой и туалетом - а теперь проволочная сетка донизу, и мочиться приходится на скучные фонарные столбы Сквозной улицы. Но дворник, руками в резиновых перчатках битых полдня собиравший по двору кучки собачьего кала, смотрит на пса почти с ненавистью. А тот все пытается подлезть под забор, пока на него не замахиваются мотыгой.

"Воспитать сына. Посадить дерево. Написать книгу".

Своих сыновей не нажил, чужие были безразличны. Посаженная в оркестровые, маршевые сороковые годы на утопическом воскреснике береза вряд ли прижилась. Книг написано много, но какой из них толк.

Он бросил докуренную до самого фильтра самодельную сигарету и тщательно затоптал ее каблуком - слишком много пожаров гуляло в последние месяцы по округе. Можно вместо сына завести пса, чтобы покрывал калом задний двор. Вместо дерева высаживать помидорную рассаду. Вместо книг - писать то смиренные, то истерические прошения о бессмысленном возвращении в бессмысленную страну.

Собака знай повизгивала, знай обнюхивала столбы проволочного забора. Исчезающий на глазах бурьянно-одуванчиковый рай, куда жители верхних этажей иногда сбрасывали суповые кости, был для нее тем же, что Отечество для дворника. Пес сам обнаружил этот двор, еще когда был щенком. Сам научился протискиваться под проволочную сетку, не оцарапавшись. Сам обнюхал каждый квадратный дюйм, сам, задрав заднюю лапу, удобрял кленовое деревцо, выросшее из случайно залетевшего семечка.

- Эй, уберите пса,- - крикнул дворник маячившей в отдалении хозяйке с поводком. Вряд ли расслышав, да и вряд ли владея языком Отечества, она не шевельнулась. Тогда дворник кинул в собаку - вернее, в проволочный забор - небольшим обломком кирпича, потом еще одним. Черепашья голова в одном из окошек кивала в радостном одобрении. Старик в нижнем белье, напротив, свое окно захлопнул.

- Коган! - услыхал дворник из своего собственного подвального окошка голос Редактора. - Ступайте домой, выпейте с нами. Что за гадость у вас в руке?

Мертвого скворца, обнаруженного в бурьяне, сжимал рукой в резиновой перчатке поэт Коган. Той весной в городе ладные тельца погибших птиц часто валялись в траве Фонтанного парка, на обочинах дорог, на газонах и скверах. Вот почему скверный пес был так визглив сегодня. Дворник бросил скворца в мешок для мусора и повернулся к своему окну.

- Привет! - сказала ему Ивонна.

- Привет! - ответил он с удручающим славянским акцентом.

Он долго мыл руки над почерневшей от времени раковиной. Шутовская дворницкая служба означала усталость во всем теле, обломки кирпича и щебня мерещились, стоило закрыть глаза. Зато не работающий руками отдает душу на откуп собственным мыслям. Для того, кто не в ладах с самим собою, посев травы на заднем дворе или расчистка захламленного подвала оказываются нежданным благословением, почти строкой, от которой откидываешься назад в блаженном недоумении - "Неужели это я сам сочинил?"

- На двоих я не согласна, - бесцеремонно сказала Ивонна.

- Успокойся, душечка, - расхохотался Редактор. - Твоей женской чести ничего не грозит. Ни двое, ни даже я один. Ты же подарила мне сколько-то своего времени? Вот я и пользуюсь, не совсем, правда, так, как было замыслено. Ты не против?

- Нет, - сказала Ивонна совсем тихо. - Все равно день пропал. Слушай, а этот дворник - он тоже швед? Почему он такой старый?

Гонорар из "Аркадского Союзника" да полученный вчера крошечный аванс за дворницкую работу - и Коган уже чувствовал себя богатым. А это означало, разумеется, апофеоз благосостояния - посещение винно-водочного магазина, в дальнейшем же - и сладостный поход по гастрономическим садам бульвара Святого Себастьяна.

- Дорого у вас тут, - сетовал Коган, открывая бутылки, - дорого. В Новом Амстердаме раза в полтора дешевле, а то и в два.

- В Федерации все дешевле, - авторитетно сказала Ивонна. - Платят больше. Налоги меньше. Цены ниже.

На пальце у нее блеснуло кольцо с бриллиантом - слишком крупным для настоящего.

- Говорят, что бриллианты эти поставляет по всему миру один небольшой заводик в Отечестве, - сказал Гость.

- Да? - сказал Коган рассеянно.- Я думал, они вывозят только лес, нефть и оружие.

- Еще водку, - добавила Ивонна. - Водку и варенье в ужасных банках, которые один раз открыл, а потом закрыть невозможно. Я один раз купила, оно ничего, хотя и сладкое, и дешевое, но потом так и скисло. Потому что закрыть нечем было. Это и есть ваша шведская водка? А лед где? Или в Швеции так пьют - посреди дня, теплую, без сока? Ну и деревня. Пьется легко, - одобрила она, - так где же лучше, в Швеции или у нас, в Аркадии?

- Я, в конечном итоге, предпочел бы Швецию, Ивонна, - сказал Гость. - У вас в Аркадии постоянно кажется, что ты у черта на рогах. Знаете, Коган, мне постоянно чудятся здешние первопроходцы. Как, должно быть, ужасно - засыпать в деревянном срубе под вой ветра. За стеной какие-то дикие индейцы племени мик-мак. До дома в лучшем случае полгода - дожидаться навигации, а потом несколько недель или месяцев плыть через океан - и скучно, и опасно.

- Нашли кому сочувствовать, - Коган тоже опорожнил свои пол-стакана,. - Подождал полгода - и подымай паруса. А у нас с вами - теоретически - десять часов лету. Практически - сами знаете. Правда, вокруг не индейцы, а вполне цивилизованные люди. И даже молодые прекрасные аборигенки.

Ивонна хихикнула.

- У вас в Швеции, говорят, скучно. И спиртное еще дороже, чем у нас. А травка дешевле и почти легально. И снежок дешевле. И СПИДа еще почти нет.

- СПИД и у нас будет, девушка, это дело наживное. А что в Швеции скучно - заблуждаетесь. Я прожил там почти пятьдесят лет. Страшно мне бывало, и безысходно, но скучно - никогда.

- Здесь тоже хорошо. У нас с девочками видео и стерео - закачаешься. И телевизор с большим экраном. Три с половиной куска. Налей мне еще, швед. Я так никогда еще не пила, без ничего. Даже без льда, вот потеха. В Городе хорошо. Вино допоздна. Пиво. У меня в поселке вообще ничего не было. За паршивой банкой пива в город приходилось ехать. На машине. У меня у друга была машина, я уж забыла, как называется, бензин жрала - умереть можно, зато на полном ходу. Представляете, сто двадцать тысяч миль, а все равно бегала, как новенькая, потому что шесть цилиндров. Раньше умели делать машины. Мать всегда ругалась, когда я не приходила ночевать. А я ей говорю - мне восемнадцать лет, могу ночевать, где хочу. Правда? Но она все равно ругалась, дралась даже.

- А потом что? - спросил Коган.

- А потом я уехала. Что мне было делать в поселке? Работы нет, ничего нет. Тоска зеленая.

- А друг с машиной?

- И он уехал. Еще раньше, чем я. В Метрополис. Машина у него уже, наверное, другая. Может быть, "Феррари", он всегда мечтал. И ездит на ней другая. И живет с ним другая, и я даже вспоминать о нем не хочу. Все это глупости. И Метрополиса я терпеть не могу. Я там целый год прожила. А поесть у вас что-нибудь найдется? Погодите, у меня деньги есть. - В сумочке Ивонны, действительно, обнаружилась не слишком толстая пачка мятых фиолетовых десяток. - Мы же в гости пришли, не предупредив, - она улыбнулась. - Объедим хозяина.