Юрий Сергеевич. Максимум. Готовьтесь. Но неестественно…
— Что неестественно? — Панов встрепенулся, уперев немигающий злой взгляд в доктора. — Говори.
— Кровь… удивительно… Она чёрная…
— Что?
— Кровь вашего сына неправильная, нечеловеческая… Мутант он…
Вениамин Игоревич осёкся, так как весь вид Воеводы говорил сейчас, что глава города в гневе, что совсем не те слова он хочет услышать от доктора. Ноздри раздуваются, брови насуплены, желваки напряжённо двигаются, а руки слишком заметно трясутся. Лучше его сейчас не трогать.
— Доставьте сына в лазарет и приведите Потёмкина. Я скоро буду, — с этими словами он прошествовал в сторону собора. Стрельцы переглянулись, пожали плечами и, подняв койку с Митяем, потащили юношу к стрелецкому корпусу. Следом поплёлся Вениамин Игоревич, не зная, куда деть руки: он слишком поздно осознал, что совершил ошибку, сказав Панову, что его сын — мутант.
* * *
Михайло-Архангельский собор впервые после дней великой смуты наполнился шумом… Именно с тех пор, когда испуганные люди дни и ночи проводили за мольбами, возлагали надежды на Всевышнего, но так ничего у него и не вымолили, храм почти никто не посещал.
Люди в большинстве своём разочаровались в Боге. Обходили собор стороной, батюшку проклинали при любом удобном случае, а Господь теперь был для всякого свой… В первое время отец Иоанн пытался возвратить людям привычку веровать, но Воевода пригрозил ему карой, если тот не перестанет пудрить людям мозги и вносить смуту в сердца жителей Юрьева. Во-первых, религия в том виде, в каком была до войны, оказалась мало кому нужна, а во-вторых, нечего теперь было взять с народа — естественно, батюшка себя не считал таковым. Всё и раньше-то было только на добровольных началах и пожертвованиях, теперь же и вовсе, чтобы самому прожить, пришлось пойти на договор с власть предержащими. Воевода не разрешал ему проповедовать православие, зато был рад, когда отец Иоанн восхвалял и возвышал Панова. На этом и строились отношения Воеводы и батюшки. Тот был целиком за действующую власть, а глава города, в свою очередь, не отбирал у священника храм, позволял достойно существовать, есть-пить со своего стола, лечиться в случае нужды и закрывал глаза на многочисленных монахинь, а по сути — обычный гарем в стенах церкви.
Естественно, былое величие храма сошло на нет за двадцать лет, прошедших после исчезновения мира. Росписи, иконы и витражи закоптились от постоянно чадящего под сводами костра и свечей. Разграниченное простынями и тряпьём пространство — комнатки жён с детьми — сейчас просто смели. Жёны толпились в дальнем углу, ругались, причитали, кто-то плакал. Детишки от мала до велика с радостными из-за необычного нашествия людей воплями носились среди толпы. Пришлые же заполонили собой всё пространство, расшвыряли койки, сорвали занавески, нарушили покой внутренней жизни собора и его обитателей.
Чем дольше народ толпился в ожидании, тем сильнее было недовольство, тем быстрее распалялись люди. Батюшкины жёны орали, вошедшие вторили, атмосфера внутри храма заметно накалялась. С иконостаса взирали молчаливые образа, хмурились, вслушивались в людскую брань, сердились. Потухло несколько свечей, расставленных по периметру. Их батюшка самолично лепил: собирал воск, когда сгорали, после заново катал. И пойми тут: то ли от людского накала свечи потухли, то ли из-за сквозняка, то ли оттого, что храм гневался. Казалось, когда человеческое море влилось бурлящим потоком в помещение, стало темнее, будто души вошедших здесь не просто так, а затем, чтобы забрать свет, вдохнуть весь воздух, погубить храм.
Раздался треск, столь явный, что народ даже сквозь собственный шум его услышал. Повернулись головы, зашептались… На правой стене собора, пересекая внушительных размеров фреску, образовалась трещина. Потянулась снизу вверх, с отростками, разбегающимися в стороны. Георгия-Победоносца, изображённого на фреске, разрезало пополам. Люди испуганно зашептались, норовя придумать каждый своё, страшное и непонятное, чтобы устрашить соседа. Теперь уже и на стоя́щих у иконостаса охранников Воеводы, и на скрученного, подавленного Яра никто не смотрел. Всеобщее внимание было приковано к этой трещине, виновной лишь в том, что она в ненужное время поползла по стене…
— Что же это делается, Клав, видишь? Не иначе, Бог…
— Да то, поди, стены трещат… фундамент поплыл…
— Да какой фундамент-то? Какой фундамент? Вишь, как Георгия-то покоробило? Прям пополам…
— Слышала я, бабоньки, что опосля такого молния бывает… Поубивает ведь всех… Грешных-то…
— Да чё говоришь-то, дура! Совсем вы, бабы, из ума выжили! Это от вашего крика стены уж трещат! Молчали бы уж!
— А ты сам молчи, Петрович! Хайло своё не разевай! Нечего тут!
— Да! Нефиг!
— Именно… Все на баб готовы свалить! Вот ведь мужики-то пошли…
— Была бы твоя Лизка здесь, не говорил бы так, козёл старый…
— Да что вы, тётки, совсем окривели, что ли? Совсем…
— Молчи, хрыч! А то в твоём огороде грехов-то не было… Вон, как с Клавкой зажигал…
— Что?!!
— Что-что? Разве нет, Клав? Видела я, как он к тебе захаживал…
— Ты бы, Верка, за своим огородом смотрела…
— А что в моём огороде? В нём всё хорошо… Муж — клад! Сын — загляденье! Сосед, и тот…
— Что⁈
— Ой, Василий… Я тут это… Не того… Ну, что ты сразу к словам-то цепляешься…
Яросу позволили выпрямиться, но он чувствовал на плече тяжёлую руку конвоира. Юноша посмотрел на толкающуюся толпу, ребятишек, нашедших и здесь веселье, играющих в салочки, бегая меж людей. Скривился и тяжело вздохнул. Суд обещал быть интересным, а если точнее, то сплошным фарсом. Результат Яр уже знал. Не нужно ходить к гадалке, чтобы понять: для него всё окажется плохо. Ведь никто из этих людей не заступится. Толпа. Обычная толпа грязных зверей, не способная мыслить самостоятельно. Вон, как на трещину уставились и воют… Изобразили из неё едва ли не знамение, чуть ли не глас божий услышали…
Ярос цеплялся взглядом за стоя́щих в первых рядах, тех, кого ещё можно было рассмотреть при слабом свете, падающем сквозь закопчённые, уже не цветные, а серые витражи, струящемся от нескольких сотен свечей, расставленных по периметру. Вот Артём. Они когда-то мечтали с папкой до Москвы добраться. Начинающий стрелец, но не прошёл испытание. В самый последний момент спрыгнул с телеги и, послав всех куда подальше, стал обычным кузнецом. Вот Марина Фёдоровна — бабушка, божий одуванчик, постоянно заходила к ним на компот из ревеня, но последнее время скуксилась, съёжилась, «потерялась». Ещё бы: во время последней уборки картофеля за северными стенами Юрьева дочь Люся стала жертвой серых
