Читаем без скачивания Прикоснись ко мне - Джус Аккардо

— Эта девица сделала мне тогда одолжение.

— Одолжение?

Прикол за приколом! Если бы это касалось не меня, вся история могла бы показаться уморительно смешной. Но звездой этой трагедии была я сама, и мне было не до смеха.

— Конечно, одолжение! — продолжала я. — Разрешить себя пощупать, да дать губищи отсосать на физиономии. Классное одолжение!

— Это была подстава. Я сам себя подставил. Мне нужно было, чтобы ты увидела нас с этой девицей вместе.

Подстава? Что за черт?

— Ты что, стал совсем размазней? Почему было просто не порвать со мной, если я тебе надоела?

— Я же тебе сказал: все требовали, чтобы я с тобой разошелся. Когда я этого не сделал, они, конечно, побухтели, но потом смирились. А потом, со временем, начали говорить, что тебя можно использовать не только для получения информации. Они хотели с твоей помощью добраться до твоего отца. Меня эта идея убивала. Я не хотел, чтобы они втянули тебя в свои дела с «Деназеном», и я им об этом сказал.

— Ты хочешь сказать, что разбил мое сердце ради моего же блага?

— Это было единственное, что я мог сделать, чтобы вычеркнуть тебя из своей жизни. Я знал, что ты никогда не простишь меня.

Он закрыл глаза и покачал головой.

— Все это реально меня убивало — то, как ты смотрела на меня. Эта боль в твоих глазах. Но я сделал это, чтобы ты ничего общего не имела с нашими делами. Если бы я знал, что ты Шестой…

— Ты врешь, — сказала я, хотя в самой глубине души копошилось что-то наподобие уверенности, что он сказал правду. Может, оттого, что Алекс был моей первой любовью, наши отношения казались мне настоящими, и мне не хотелось верить, что все в них было ложью от начала до конца. Если я права, теперь это мало что могло изменить, но по крайней мере я обрела бы душевное равновесие — пусть и ненадолго.

Алекс подошел ко мне, взял мое лицо в свои ладони.

— Прости, — проговорил он. — Прости меня.

Остатки моей решимости растворились. Вся злость куда-то исчезла, оставив позади себя зияющую, пустую рану, которую он когда-то мне нанес. Я так долго ждала этих его слов. Я приподнялась на цыпочках, потянувшись к нему губами. Он ответил на мой поцелуй столь же страстно. То, как он слегка прикусил мою верхнюю губу, то, как его небритая щека жестко прошлась по моей щеке и подбородку — все эти до боли знакомые ощущения, связанные с ним, вдруг вырвались из-под спуда, где я хранила их так долго.

Он на мгновение отстранился, но только для того, чтобы стянуть с себя рубашку, после чего потащил меня к кровати. Мы упали на нее, жадно переплетясь руками.

— Я так скучал по тебе, — шептал он, касаясь моих губ своими губами. Его пальцы, ухватившиеся за нижний край моей футболки, тянули ее вверх.

Поцелуй Алекса ввел меня в состояние эйфории, блаженство этого поцелуя слилось с дорогими для меня воспоминаниями и бросило в жар, разбудив огонь в моей груди. Все это было… так знакомо. Все это было…

Нет! Все это не так!

Алекс уже стащил с меня футболку, но тут я резко его оттолкнула. Холодный воздух, коснувшись моей кожи, отрезвил меня и заставил отпрянуть. Подальше! Подальше от него!

— Прекрати! — задыхаясь, проговорила я и перебралась на другой конец кровати.

Закрыв глаза, Алекс тяжело дышал. Через пару мгновений дыхание его выровнялось, как и мое, и он открыл глаза.

— Что случилось? — спросил он.

— Я не могу, — ответила я. — Не сейчас. И не с тобой.

— Не со мной?

— С Кейлом, — сказала я, вдруг вспомнив ту ночь, когда его поймали, и ночь перед этой ночью. Вспомнила его прикосновение — такое нежное и одновременно почти первобытное, — и оно вспыхнуло в моем сердце, в моем сознании, в моей душе.

Когда Алекс разбил мне сердце, я думала, он уничтожил и все мое существо. С тех нор у меня никого не было. Совсем никого. Во всяком случае, не было ничего серьезного, такого, что захватило бы меня целиком. Я встречалась с кем хотела и когда хотела, не прикипая душой. Не то, чтобы я спала со всеми подряд, скорее — всех дурачила. Их было много. И я ни разу не чувствовала себя виноватой. Не было причины. О тех, кого я выбирала, больше одного раза я не думала. Моногамия — это было не для меня. До недавнего времени. До того, как в моей жизни появился Кейл.

Алекс вскочил, пылая яростью:

— Ты это серьезно? Ты сказала, что ты — с Кейлом?

— Нет, я не с Кейлом, — сказала я, протянув руку к валявшейся на кровати футболке. Натянула ее, поправила и встала. Не с Кейлом. Или все-таки с ним?

— Это все слишком сложно, — пояснила я.

— Но как же я?! Я люблю тебя! — Алекс попытался тронуть меня за руку. — Я знаю, и ты меня все еще любишь!

— Может, и так, — признала я, уворачиваясь от его прикосновения.

Одна часть меня буквально кричала: это именно то, чего ты так страстно желала все это время. Другая часть смеялась над первой. Он это заслужил. Заслужил боль, заслужил быть брошенным. Я мечтала, чтобы он почувствовал то, что тогда чувствовала я. То, что чувствует брошенный. Сейчас я могла получить то, о чем все это время мечтала. Но оказалось, что мне это безразлично. Я могла его ранить — больно, даже смертельно; но мне совсем этого не хотелось.

— Только это ничего не меняет, — сказала я.

— Еще как меняет! — прошипел Алекс, натягивая рубашку.

Я покачала головой:

— Увы нет. Ты все испортил. Неважно, какие у тебя были причины, но ты погубил то, что у нас было. Ты мог сказать мне правду, но решил не делать этого. Ты сам выбрал свою дорожку, и тебе придется идти по ней.

В моих глазах стояли слезы.

— Я все еще чувствую что-то к тебе, и я не знаю, уйдет ли это, и мне жаль, что так произошло. Но Кейл для меня очень важен. Очень. Я пока не знаю, почему. Но мне необходимо это узнать.

Он посмотрел на меня так, словно собирался возразить, но промолчал.

— Я пойду, — сказал он. — Будет катастрофа, если твой отец меня здесь застукает.

Я кивнула:

— Да, и тебе лучше поторопиться.

Алекс поднял руку к моему столу. Шариковая ручка взлетела, зависла на мгновение в воздухе и устремилась к раскрытому блокноту, лежащему на моем ночном столике. Несколько мгновений она чертила что-то по бумаге, потом безжизненно упала на пол.

— Это номер моего мобильника, — сказал Алекс. — Позвони мне утром, и мы поговорим о том, что нам делать с «Деназеном». Я действительно хочу помочь тебе вытащить твою мать… — Он сглотнул, и горечь растеклась по его лицу. — …Твою мать и Кейла.

Я кивнула и проводила его до окна. Перебросив ноги через подоконник, Алекс соскользнул на ближайшую ветку. Спустившись на землю, на мгновение задержался, чтобы взглянуть на меня.

— Я не сдамся, Дез, — услышала я снизу. — Я знаю, я все испортил, но я постараюсь все исправить. Есть у тебя Кейл, нет у тебя Кейла — ты принадлежишь мне. — И исчез, проглоченный ночной тьмой.

21

На следующее утро я проснулась, замотанная в простыни как в спагетти, накрученные на вилку. Плечи мои нещадно болели, шею я натерла, а в спине словно торчал камень размером с грейпфрут. Вот что значит беспокойный сон. Я просыпалась каждый час, а может, и каждые полчаса, мучимая тем же кошмаром, что посетил меня в предыдущую ночь, хотя и с некоторыми вариациями. Иногда меня целовал Кейл под пристальным взглядом Алекса, а иногда на первый план выходил Алекс и выталкивал Кейла в толпу. Смотреть и тот, и другой вариант было непросто, потому что Алекс в обоих случаях умирал. А иногда умирали оба.

Я проспала дольше, чем обычно, и встала около десяти. Но я не особо беспокоилась — папашка велел мне оставаться дома, ведь вчерашние превращения порядком меня вымотали. Голова по-прежнему гудела, желудок был скручен в жгут, и все же мне было совсем не так плохо, как я предполагала. Приняв душ и одевшись, я спустилась вниз, внутренне радуясь тому, что мне удалось избежать присутствия на дурацком ритуале кофепития на пару с папашей. Наверняка он уже уехал.

Как я и думала, на обычном месте, за столом, его не было. Но он был дома. Странно.

Папашка сидел в дальнем углу гостиной и что-то писал на листе бумаги, зажав между плечом и подбородком мобильник. Кто бы ни звонил, разговор был важный — я поняла это по выражению его лица. Он всегда сидел с такой физиономией, когда у него были проблемы с клиентами.

Я насыпала себе в миску хлопьев и налила молока, стараясь угадать, о чем речь. Но он ничего толком не говорил, лишь время от времени кратко отвечал «да», «нет», «конечно». По таким ответам вряд ли можно понять, кто болтается там, на другом конце линии, и о чем идет речь. То, что папашка завис дома до десяти, при том, что обычно смывался в восемь, означало, что у него явно что-то стряслось. В этот момент мне гораздо больше пригодился бы собачий слух, чем моя способность превращать одну ерунду в другую.