не получилось. Я не стыжусь этого момента слабости.
– Я хотела создать себе что-то вроде буфера, и Мелли мне немного в этом помогла. К тому же это была проверка. Которую ты не прошел, ты меня не узнал. Так что? Ты снова осознал, насколько я для тебя важна? И пытаешься подкупить меня шампанским, чтобы я позволила тебе снова сделать маму несчастной, потому что ты не смог охмурить никого другого?
У него хватает наглости улыбаться и слегка постукивать кубиком по столу.
– Я думал, сейчас была моя очередь говорить. И кстати, шампанское ты заказала себе сама.
– Наверное, для тебя это странно. Когда ты видел меня в последний раз, я была не в том возрасте, чтобы пить что-то алкогольное.
Выражение его лица не меняется, пожалуй, только в глазах что-то блеснуло. Но хотя я не так хорошо знаю его теперешнего, я понимаю, что это всего лишь фасад. Внутри он нервный, раздражительный и, возможно, даже очень ранимый.
Я знаю это наверняка – все говорят, что мы похожи, и, к сожалению, они правы. И при этом мы оба привыкли притворяться перед другими и собой, что мы гораздо более неуязвимы, чем на самом деле.
– В чем-то ты совсем не изменилась, – произносит он нарочито спокойно, но так судорожно сжимает чашку, что костяшки его пальцев белеют. – И я рад, что ты так сильно злишься, – продолжает он. – Терпеть не могу равнодушия, а это… я понимаю.
Ну вот, жаль, что до сих пор я на самом деле чувствовала себя вполне комфортно со своим гневом. Но если ему это нравится… хм.
– Мы все принимаем в жизни решения, которые…
– Говори за себя, – прерываю я его решительно, но не агрессивно. Эмоционального всплеска он от меня не дождется. По крайней мере, я сделаю все, чтобы его не допустить. – Не нужно превращать этот разговор в обтекаемые, пустые фразы. Я редактор и понимаю, имеют слова вес или нет.
Он обороняющимся жестом поднимает руки, будто рассчитывает, что я на него наброшусь.
– Ладно, сейчас.
Нахмурившись, он задумывается.
– Знаю, что на тебя не подействуют никакие извинения в мире. Да и извинений тут быть не может. Но есть хотя бы несколько истинных фактов. Сожалею ли я о том, как сложилась моя жизнь? В чем-то да, и даже очень. Сожалею ли я о том, как мои решения повлияли на нашу семью? Да, сожалею.
Он опускает чашку, откидывается на спинку кресла и скрещивает руки, и в этот момент я замечаю, как он и Кейден похожи.
– Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе причину своего поведения? Тогда давай сделаем это коротко и безболезненно.
Он пристально смотрит на меня, и я отвечаю ему таким же взглядом, потому что мне тоже нужно показать себя твердой.
– Я просто облажался, Клио.
У него взгляд как у собаки из какого-нибудь фильма. И собака, возможно, его бы поняла, но не я.
– Выбранное тобой слово подходит для плохой отметки или неудачного свидания. Но для описания твоей неудачи как отца оно мне кажется неуместным.
– Хорошо, тогда я действительно потерпел неудачу.
Я кладу в рот ложку взбитых сливок, не заедая их булочкой. Что происходит? Неужели это мама заставила его приползти ко мне в таком раскаянии?
– Почему ты просто не оставил все как есть? – спрашиваю я. – Тебе обязательно нужно было снова у нас появиться?
Он медленно кивает:
– Я вернулся в этот район по работе. Мы с твоей мамой не общались много лет, но все это время между нами оставалось много нерешенного. Во всяком случае, так я думал, когда однажды вечером вдруг преодолел полчаса пути до ее дома и позвонил в дверь.
– И снова ворвался в ее жизнь с фальшивыми извинениями и лицемерными жестами.
– Не совсем так. Мы проговорили весь вечер и половину ночи. И когда я уходил, пожелав ей всего хорошего, она попросила меня встретиться еще раз.
Я должна была догадаться. Возможно, он действительно ушел бы тогда, но мама очень чувствительна, и у нее опять все проснулось.
– Ты же ее знаешь, – говорю я, хотя это правда лишь отчасти, потому что иначе все вышло бы по-другому. – Она никого не может прогнать. И насколько я понимаю, ты излишне усложняешь ей жизнь. Опять.
Он толкает кубик так, что тот катится ко мне.
– Извини, но ты об этом никакого понятия не имеешь. Ты почти ничего не знаешь о том, что было или есть сейчас между твоей матерью и мной.
– Тогда расскажи мне вашу историю, и я посмотрю, убедят ли меня твои тезисы.
– Мои что?
– Просто возьми и расскажи.
Удивительно, но он так и делает. Пока я притворяюсь, что спокойно поедаю свои булочки, хотя каждый кусок грозит застрять у меня в горле, он рассказывает. О том, как сильно мое рождение спутало их планы. Как они поселились в Ньюбери, сначала на верхнем этаже дома маминых родителей, а потом уже в собственном доме. О двенадцати годах их совместной жизни, полных взлетов и падений. Он отвлекается на разные воспоминания о нашей семье, но я его не прерываю. Почти до боли приятно слышать, как он это рассказывает. Я очень долго не позволяла себе вспоминать ничего, что было с ним связано. Но, конечно, все это осталось у меня в памяти.
Я снова вижу, как мне четыре года, и он ведет меня за руку в детский сад; мне семь, и он делает со мной в мастерской домашнее задание; в одиннадцать я помогаю ему чинить старый мотоцикл…
– В то время я медленно, но верно скатывался к кризису чувств, – говорит Джош после того, как мы некоторое время молчали, задумавшись. – Я начал винить себя и Морган за то, что чувствую какое-то беспокойство, и мне казалось, что я слишком многим пожертвовал ради нас четверых. Года за два до моего отъезда эти мысли начали мучить меня все сильнее. А потом я получил предложение о работе, которого никогда в жизни не ожидал, – от дублинской архитектурной фирмы. Твоя мама сразу сказала «нет» и не хотела менять свое мнение.
Я не поняла, зачем он вообще просил ее переехать вместе с ним. Насколько мне известно, своей карьерой и поисками себя он занимался, не обращая внимания на семью.
– Я твердо верил, что смогу ее убедить. Но в то время отношения у нас испортились, и она не желала это обсуждать. Так что я согласился переехать, не поговорив с ней.
И семья развалилась.
– Прекрасно. Но в чем виноваты мы с Кейденом? Ты даже не попрощался как следует,
