Мне нужно было разработать план операции, но прежде всего я должен был прояснить некоторые детали, связанные с моментом убийства. Я должен был поговорить с Сольфрид Бреде, потому что именно она выходила из лифта сразу после убийства Юнаса, пока я бежал вверх по лестнице, еще не зная, что Юнас мертв и что Венке стоит над его трупом с ножом в руке.
Я остановил машину около дома и вышел. Я смотрел на дом–башню, как альпинист смотрит на покоренную вершину, куда он взбирался сотни раз и намерен попытаться еще раз. У дома я заметил Гюннара Воге, шагавшего под дождем в зеленой ветровке с поднятым воротником. Я полагал, что и он заметил меня, потому что он замедлил шаг, но потом вдруг заторопился, явно не желая со мной разговаривать. Нет, сейчас он не был мне нужен. Но придет и его черед. Попозже.
Я подошел к лифтам. Сегодня мне предстояло обойти несколько квартир и подняться по многим лестницам. Поэтому, где возможно, я пользовался лифтом. Сейчас я поднялся на лифте на седьмой этаж, вышел на балкон и прочел таблички на всех дверях. Оказалось, что это не то крыло, и я вернулся на площадку к лифтам и через нее перешел на другую сторону. На второй двери от края я прочел: Сольфрид Бреде.
Я заглянул в кухонное окно, чтобы узнать, дома ли она. По всей вероятности, она была еще на работе, хотя Сольфрид не была похожа на работающую женщину, а ее кухонное окно ни о чем мне не рассказало. Шторы в цветочек не были задернуты, и я увидел, что в кухне темно и прибрано.
Я позвонил. Из квартиры донесся звук шагов в туфельках на каблуках. Дверь открылась, и выглянула Сольфрид Бреде.
На ней не было шубки, и фигура ее выглядела лет на двадцать моложе ее лица. Она была крепко сбитой, широкоплечей женщиной с большой и пышной грудью. На ней был бежевый мохеровый свитер и коричневая юбка из твида. Даже ее карие глаза имели бежевый оттенок. Сейчас, при дневном освещении, глубокие морщины и мешки под глазами были особенно заметны. Глядя на нее, можно было предположить, что в ее жизни зим было больше, чем весен. Она напоминала женщину, с которой я провел вечер накануне, только Сольфрид Бреде была приятней.
– Добрый день! Не знаю, помните ли вы меня, – начал я. – Моя фамилия Веум.
Она неторопливо кивнула и вопросительно посмотрела на меня.
– Я ассистент адвоката по делу об убийстве, которое здесь произошло во вторник. Не могли бы вы ответить мне на несколько вопросов?
– Так я уже все рассказала полиции, но если вы… разумеется.
Сольфрид отступила в сторону, как бы приглашая меня войти, и придержала дверь. Она стояла так, что невозможно было пройти, не коснувшись ее груди. От нее, как от девушки–подростка, пахло фиалками.
Теперь я уже знал расположение комнат в этих квартирах и сразу прошел в гостиную. Это была теплая тесная комната, вполне соответствовавшая хозяйке. Комната походила на пещеру, переполненную мебелью: два дивана и роскошное широкое старинное кресло, в котором можно было, положив ноги на подставку, вытянуться и сладко подремать. В углу стояла качалка. На полу, как выпавшие из колоды карты, были разбросаны маленькие коврики. Их было слишком много, и кое–где они ложились друг на друга. Стены в темно–коричневых обоях с зелеными лилиями по всему полю. Всюду: на окнах, на шкафу, на полочках и просто вдоль стен – свешивались или стояли комнатные растения. Думаю, их могло бы хватить для целого ботанического сада. Я почувствовал себя как в джунглях и пожалел, что не захватил свой особый нож, с которым продираются сквозь лианы.
Я пробрался к ближайшему креслу и остановился, ожидая дальнейших указаний.
– Что будете пить? – спросила Сольфрид. – Ликер, пиво, виски?
Я собирался отказаться, но вспомнил, что мне предстоит долгий и трудный день, а значит, не грех и подкрепиться.
– Все равно, капельку чего–нибудь полегче, – сказал я.
– Мужчина по мне! – улыбнулась она. – Наконец–то. Это не часто встречается. Хорошо, налью немного. Виски или коньяк?
Я тут же вспомнил пепел от старых газет во рту.
– Коньяк с содовой было бы замечательно, – сказал я.
Она подошла к стеллажам и открыла дверцу небольшого бара. Взяла бутылку, чуточку плеснула мне, себе же налила сантиметра на три, вернулась, села напротив меня на диван, положила ногу на ногу, чем окончательно убедила меня, что юбкам не следует быть слишком короткими. Сольфрид потянулась и чокнулась со мной.
– Мы на «ты», не возражаешь? – спросила она.
– После того как мы застряли и висели в лифте, нам ничего иного не остается.
– Ах да! Это было ужасно! Ну хорошо, я слушаю тебя.
– Это я, собственно, хотел услышать, о чем тебя спрашивала полиция.
Она искоса взглянула на меня.
– О чем они меня спрашивали? – Сольфрид улыбнулась и, казалось, держала на лице улыбку, пока могла. – Они спрашивали, шла ли я домой или из дому в день убийства. Я ответила, что из дому. Еще спросили, с кем я ехала в лифте, но я была одна – так им и сказала. Впрочем, он довольно мил, этот полицейский – Хамре, по–моему. Вежливый. Но мне особенно нечего было им рассказывать.
Я был разочарован. Ничего нового.
– Может быть, ты что–нибудь слышала? Ты не видела Андресена, когда он шел домой?
Сольфрид покачала головой.
– А вообще–то ты с ними знакома, с Андресенами?
Она снова покачала головой.
– В этой–то башне? Это все равно что требовать от человека, живущего в одном конце города, чтобы он знал тех, кто живет в другом конце. Я их, конечно, видела и раньше, но мы не общались.
– А ты с кем–нибудь общаешься здесь, в этом доме?
– Не–е–ет, – с удивлением произнесла она. – А почему ты спрашиваешь?
– Хочу представить себе, как живется в таком большом Доме.
– Как живется в таком доме? Как в холодильнике. Молоко внизу не разговаривает с кубиками льда в морозилке, а сыр не обмолвится словечком с остатками вчерашнего обеда. Это просто место, где ты живешь, куда приводишь своих друзей, откуда выгоняешь своих мужей. Но здесь не заводишь ни новых друзей, ни новых мужей. Я это хорошо знаю – у меня их было несколько. Я говорю о мужьях. – И она саркастически улыбнулась. – И много? – спросил я.
– Смотря что ты подразумеваешь под словом «много».
Сольфрид стала считать, загибая пальцы.
– Один, два, три, четыре. И со всеми развелась, но ни одного не лишила жизни. Цель заключалась в том, чтобы каждый последующий муж был богаче предыдущего, чтобы мой жизненный уровень не понижался. Мой последний муж так меня любил, что сейчас я могу не работать!
Теперь я понял, почему у нее такое старое лицо. Можно говорить что угодно, но факт остается фактом: разводы никого никогда не молодят. Каждый развод оставляет следы на лице, да и не только на лице – остаются и другие, более серьезные следы, незаметные постороннему глазу.
– Неужели так трудно с тобой ужиться? – улыбнувшись, спросил я.
– Надеюсь, что не труднее, чем с любой другой женщиной. – Она покрутила бокал между длинными белыми пальцами с кроваво–красным лаком на ногтях. – Просто я не считаю, что брак должен быть вечным, надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю. Лично я не верю в эти новомодные течения – жить втроем, вчетвером, с целой компанией и т. д. Достаточно трудно ужиться с одним человеком, не беря на себя заботы о многих, ведь у каждого свои особенности, свои привычки и желания. Есть особенности, которые сначала кажутся милыми, но через несколько лет становятся причинами первых ссор, а когда перестают быть острой приправой, то просто раздражают. Рассеянный человек, например, может быть приятен, пока ты влюблена, но после нескольких лет жизнь с ним становится сущим адом. Я одобряю нашу систему браков, но не верю, что брак может длиться всю жизнь. Десять лет – это максимум для счастливого супружества. Есть, конечно, исключения, но в основном? После десяти лет наступают беспросветные будни, рутина, накапливается раздражение, и брак либо взрывается изнутри, либо становится похожим на бесконечно долгий путь в тумане, в полудреме, до гробовой доски. Да и в могиле не жди покоя – вас похоронят вместе.
Она отодвинула стакан, распрямила ладонь и разглядывала свои холеные руки.
– Лично я имею право сказать, что прожила честную жизнь. Когда отношения между мной и моим партнером менялись, я их прекращала. Когда я замечала, что брак дал трещину, я убегала, как крыса с тонущего корабля. Мне кажется, что только так и следует поступать. На это тяжело решиться, зато сразу от всего освобождаешься, обретаешь внутреннее спокойствие.
Она отпила глоток.
– Правда, в промежутках между замужествами иногда чувствуешь себя одинокой, особенно когда уже не молода. Но с другой стороны…
Через верхний край бокала она бросила взгляд на меня.
– Опытная женщина может дать мужчине то, о чем молодая девушка не может и мечтать. У молодой более красивое тело, но она похожа на младенца у игрушечной железной дороги – не знает, как в нее играть, а зрелая женщина знает. Ведь правда, Веум?
