Мне, вернее Толику, тогда очень хотелось начать уголовную карьеру, так что я был рад, когда меня запрягли припрятать украденное. Спрятал я его в чужом гараже, от которого у меня был ключ. Хозяин не навещал его по полгода, да и ценного там ничего не было, так, небольшой деревянный сарайчик в ряду других таких же. Я выбрал его из-за близости к месту преступления. И надо же такому случиться буквально на следующий день хозяин навестил свой гаражик, увидел кучу украденного добра, вызвал ментов, украденное вернулось в клуб, а я стал должен этим типам. Выставили мне предъяву аж на пятьсот рублей, сумма неподъёмная для школьника. И до того, как я попал в тело Толика, он уже успел пообещать расплатиться с ними бабкиной винтовкой или орденами. Ипаный идиот! Винтовка для бабки больше чем все её остальные ценности значит. А ордена Толик за большие ценности не считал. Тут на девятое мая полно стариков, у которых ордена всю грудь завешивали. Не понимал он разницу между боевыми и юбилейными. Всё это всплыло в памяти за секунду, ещё пару секунд я тормозил, этой заминки хватило, чтобы шпана перешла к угрозам.
— Знаешь, что я с такими на зоне делал? — ощерился главарь по кличке Слон, полученной из-за врождённой лопоухости.
Он и вправду посидел на малолетке, потом на взрослой зоне, немного — пару лет. Вышел, кстати, по УДО, и че-то к блатной жизни и корешам, оставшимся там, не стремился. Но рассказов было много про блатную романтику на зоне, и Толик слушал его взахлёб.
— Чо делал? — сбрасываю его руку с рукава и иду дальше, размышляя, что с этой херней делать дальше.
— Хочешь, покажу что делал? — кричит вслед Слон. — Очко болеть будет потом.
— Вон на шёхах своих покажи, им интересно будет, — плюю на землю и захожу в магазин при пекарне.
Эти трое было дернулись ко мне, но не зашли — народу уже много на улице. Всё равно они стоят, ждут, значит, беседа не окончена.
Выхожу с хлебом, в руках сетка, набитая буханками. Поросят мы иногда и хлебом кормим. Что? Так устроено всё тут, я сам лично против, но все относятся к этому нормально.
— Короче, срок тебе до конца дня, потом ходи, оглядывайся, — угрожает уголовник.
Иду домой в полном раздрае. Что делать? Денег взять неоткуда, винтовку и ордена тоже мимо. Положим, бабка и не сдаст, что пролюбила винтовку, но как мне ей в глаза смотреть? Полезли в бошку вообще детские варианты, вроде написать на них анонимку, сделать пугач и застрелить вражин, убежать на север и прочее. А что я бы посоветовал сам себе, будучи взрослым? Думаю. А ведь есть простой выход, о котором Толик думать не хочет — рассказать всё бабуле, она плохого не посоветует, да и сама будет остерегаться. Тут меня осеняет, да на кой хрен бабуле, я лучше бате расскажу. Здоровенный двухметровый злобный отморозок девяностого левела, в деревне все его побаиваются, начиная от последнего алкаша и заканчивая ментом участковым. Как он не сел, до сих пор не ясно, хотя ясно — не лезут к нему в конфликт. Бабка, очевидно, следила за мной из ограды, разведчица, мля.
— Толя, что от тебя эти недоросли хотели?
— Да ниче, ба! — отмахиваюсь от её расспросов.
Сижу дома, размышляю, сам на измене, а уж гормоны Толика вообще с ног сшибают. Батя придет домой вечером и, скорее всего, пьяный, а может сильно вечером и сильно пьяный. Надо ехать к нему на работу, там пообщаться. Благо, мопед под задницей.
— Ба, я скоро! Поеду, прокачусь, — крикнул я старушке, что-то варганившей на кухне.
Убойный цех в колхозе был недалеко от нас, я там бывал несколько раз и даже как-то доблестно забил барана, так, что меня там мало-мальски знали. Вот и сейчас, поздоровавшись с некоторыми, я нахожу отца. Он стоит на металлическом поддоне и обрабатывает тушу, висящую на крюке. Работа у него спорится.
— Толя, что случилось? — увидев меня спрашивает он и слазит с высокого поддона.
— Нам бы поговорить без ушей, — без прелюдий говорю я.
Мы заходим в какую-то каморку, где кроме пары лавок и деревянного истыканного ножом стола стоит пара шкафов и маленький телевизор. Я рассказываю отцу про свой косяк, ничего не скрывая. Отец слушает и багровеет.
— Ну ты козлина, конечно! — отец даёт мне подзатыльника отчего моя башка мотнулась.
Я не протестую, понимая, что реально козлина. Не я, конечно, а Толян, но сейчас я за него, так что всё по делу и ещё мягко для отца.
— Чё за парни, ты говоришь? — зло спросил батя.
Я как могу описываю их и говорю где их найти можно днем, а также предупреждаю об уголовном прошлом одного из них.
— Он, говорят, в авторитете, — заканчиваю описание я.
— Знаю я этого Слона, не лично, конечно, а через его мамашу, та ещё блядь, — задумчиво говорит отец и тут-же спохватывается. — Она в ЛТП сейчас сидит, да и не было ничего с ней у меня.
— Это ты меня сейчас успокаиваешь, что Слон мне не брат? — подколол батю я, что довольно рискованно — морда у него по-прежнему красная от злости.
— Да и не в авторитет он, вышел по УДО раз, активист, скорее всего, — не обращает внимания он.
— А что такое ЛТП? — задаю вопрос я, так как не помню реально расшифровку.
— Лечебно-трудовой профилакторий, от алкоголя там отдыхают, — отмахнулся отец.
— Профилакторий? Так может тебя? — предложил я и осекся, увидев материализовавшийся телепортом кулак перед мордой.
— Не вздумай, тюрьма эта та же, — сказал он и добавил. — Молодец, что ко мне пришёл, а не сам решал дела, раньше только надо было. Решу я эту проблему сегодня, щас тока предупрежу кое-кого.
— Батя, не убей Слона этого только, — реально струхнул я, увидев, как решительно он отправился переодеваться.
— Пальцем не трону, — улыбнулся своей улыбкой акулы-людоеда отец, не иначе чего задумав.
Через несколько минут отец отобрал у меня мопед и, крикнув какому-то Сане, что телка завтра забивать будут, и пусть потерпят, уехал. Делать нечего, иду пешком назад, срывая от нечего делать цветы. Пока дошёл до дома набрался целый букет. Кое-какие я по даче знаю из прошлой жизни, бархатцы или вот эти — катарантус. Цветут всё лето.
Дошёл до дома и, зайдя в калитку, сразу подвергся допросу бабули.
— А мопед где?
— Дал покататься, — вру я, не желая рассказывать про наши с отцом мужские дела, и тут же чтобы сменить тему вручаю букет бабушке и
