Представьте, к примеру, радостную процедуру массового освобождения от оков давно надоевшего сна, когда двести внезапно разбуженных военных начинают ломиться в места общего пользования (в соответствии с Уставом: уборную, оборудованную «одной кабиной с унитазом (очком) и одним писсуаром на 10–12 человек», или умывальную: «устанавливаются из расчета один кран (сосок) на пять-семь человек…»), беспрерывно топая полными ступнями и бодаясь головами, в исполнении утренних воинских приветствий и при этом еще обращаются военные друг к другу исключительно на «вы».
Но ведь этого требует Устав! А военные его с утра до ночи нарушают. Не успели, как следует, проснуться, а уже получите: полный букет всевозможных нарушений. Устав этот, видимо, и задумывался авторами, как некий свод потенциально достижимых, пограничных каких-то задач. Выполнение этих задач видимо предполагалось в каких-то особо радужных, совершенно неожиданно и как-то благостно сложившихся условиях и предусматривало какую-то строгую очередность и периодичность, например по одной задаче в день. В один день военные обращаются друг к другу на «вы», в другой лишаются чести без головных уборов, а на следующий день головные уборы одевают и опять лишаются, днем позже лишаются, но уже в движении и т. д., до бесконечности. Но последовательно.
Но у военных так никогда не получится, у них не принято обращать внимание на какие-то там условия и соблюдать какую-то там последовательность. Вот поэтому они и находятся в состоянии ежедневного всего и вся нарушении и перманентной виноватости. И регулярно подвергаются различного характера наказаниям. А процесс наказания военного есть процесс демонстрации высочайшего актерского мастерства.
Как вы думаете, какова высочайшая задача наказующего? Правильно — это максимально испугать наказуемого военного. А какова задача наказуемого военного в момент наказания? То же правильно, создать видимость глубочайшего раскаяния и полуобморчного испуга.
Вот стоит, к примеру, гневный такой военноначальствующий, демонстрируя готовность к началу процесса наказания перед съежившимся, но еще бодрящимся военным. Щеки и ноздри военноначальствующего непрерывно и нервно раздуваются. Подергивания желваков ощущаются даже при приведении щек его в состояние крайнего вздутия. Все эти действия сопровождает непрерывное шумное сопение, вырывающееся из ноздрей вместе с частичками естественных органических выделений. И ничего более. Военноначальствующий профессионально держит паузу.
Военный, тем временем, с каждой секундой паузы все больше и больше теряет остатки бодрости. По морде лица его то и дело пробегают гримасы сначала легкого, а затем и полного отчаяния. Далее начинают проявляться признаки отчаянной безнадежности. Отчаянная безнадежность начинает было меняется на гримасу полнейшего равнодушия, но вдруг наступает некий всплеск и уже на почти равнодушном лице военного прорисовывается смесь совершенного в искренности своей раскаяния и глубочайшего первобытного испуга. Лицо военного бледнеет и покрывается испариной, зрачки глаз его начинают испуганно метаться из стороны в сторону, ресницы часто и удивленно смыкаются. Губы военного начинают синеть и, мелко подрагивая, придают морде лица его полуплаксивое выражение. Вот такое вот выражение морды лица военного и является для военноначальствующего сигналом к окончанию подготовительной фазы театрального действия и необходимости введения его в стадию решающую.
Военноначальствующий бросается в атаку. Сохраняя на морде своего огорченного лица прежнюю мимику, военноначальствующий еще сильней багровеет и заходится в истошном крике. Он долго кричит о недостойном поведении военного, о его вопиющей неблагодарности, о желании проявления крайнего состояния любви к его матери. Затем, охрипнув, постепенно сбавляет обороты и переходит к вопросной части своей сценической деятельности. Вопрос, по сути дела один, и заключается в выяснении наличия желания у военного и дальше реализовывать почетные свои обязанности (почетные права военный уже успел реализовать накануне). При этом военноначальствующий сильно блефует и демонстрирует свою готовность лишить военного последней радости в этой жизни.
Военный, в свою очередь, с выражением животного страха на морде лица своего, демонстрирует веру в справедливость основных положений слегка эмоционального спича военноначальствующего, сдавленно, но уже вполне различимо, произносит сокровенное: «Виноват, исправлюсь, молодой, желанье есть».
И все, фальшиво-демонстративный гнев военноначальствующего уже практически сведен на нет. Но последнее слово все равно должно остаться за ним. Он становится в раскачку с пяток на носки, совершая жующие движения одними губами и цедит: «Виноват он! Советую вам перед словом «виноват» всегда добавлять букву «с». Свиноват! Вот как это должно звучать! Это и есть нынешнее состояние Вашей воинской воспитанности». И гордый такой уходит с капища в состоянии счастливой завершенности только что артистически продемонстрированного педагогического акта. Уходит, не потеряв при этом ни единой нервной клетки. Потому что это давно уже сложившийся артист антрепризы. Если бы пропустил он через душу свою хотя бы сотую часть того, что отражалось на морде его огорченного лица, инсульт помноженный на инфаркт, был бы ему обеспечен. Наверное, даже больше: его просто разнесло бы в клочья. Крупные части разметало бы, наверное, по границам капища, а мелкие же детали организма военноначальствующего можно было бы найти и далеко за его пределами, где-нибудь в предгорьях Боливии, например. А почему артист именно антрепризы? Да потому что именно такого рода артист занимается, как сейчас принято выражаться, «чосом», играет, в отличие от артиста репертуарного театра, по нескольку спектаклей в день, большие деньги зарабатывает. Как же это возможно, предаваться истинным проживаниям роли по несколько раз в день? Скопытиться можно быстро, свернуть, так сказать, ласты. И деньги сразу превратятся в скучные и ненужные такие бумажки. Во всяком случае, ему, почившему в бозе, не нужные. А безутешные родственники потом из-за этих скучнейших бумажек передерутся все, станут навек врагами, да еще его же, усопшего, во всем и обвинят. Дескать, мало оставил, сквалыга. Все, видимо, понимает этот артист антрепризного розлива. Поэтому и протекает игра его без внутренних переживаний, все больше на прежней раскрученности держится он, изредка проявляя действительное мастерство.
А что же военный? Он, конечно же, в основном гримасничал, потакая военноначальствующему. Но при этом все же слегка побаивался военноначальствующего и, в какие-то моменты даже переживал за судьбу свою, за почетные, так сказать, свои обязанности. Очень хотел он чтобы их все же оставили ему. Ну а как не переживать? Понятное дело, артист-то ведь только начинающий. Но каждому военному необходимо взрослеть и матереть в своем артистизме. Иначе — хана! Либо сожрут его военноначальствующие волки, либо инфаркт миокарда с большущим таким рубцом. Третьего, как говориться, тут военному не дано.
Поэтому и начинали прививать военным артистические навыки практически сызмальства. Для начала их определяли в артисты кино. И не важно, что в начинаниях своих становились они абсолютно бесплатными участниками массовых сцен, именуемых в мире кино массовками, за участие в которых, к примеру, «гражданская сволочь» — студент получала три рубля за съемочный день. Но деньги никогда не являлись для военных определяющим жизненным ориентиром (достаточно вспомнить знаменитое: «Гусары денег не берут!»). Военные были счастливы тем, что в ходе приобщения к великому искусству с них ничего при этом не взыскивают. Не взимают, так сказать, плату за дополнительное обучение. Ведь работа в кинематографе открывала военным путь на большую сцену театрально-военной деятельности, сокращенно — ТВД. И неважно, был ли это Восточный ТВД или Западный: настоящий военный везде вынужден был быть артистом с большой буквы.
А кино было задумано масштабное. Название его отливало традиционно красным, для того времени, цветом. Тогда ведь много было всего красного. Предприятия советские носили названия, преимущественно связанные с красным цветом: «Красная заря», «Красный пролетарий», «Красный пекарь» и т. д. И трудились на этих предприятиях красные ткачи, красные токари, красные кондитеры и т. д. (Отчего же они всегда так краснели? Неужели от беспробудного пьянства? Да нет, вроде, дисциплина на таких больших предприятиях поддерживалась в строгости. Может отрывались во внерабочее время? Да, наблюдалось такое явление, но ведь красными работники были только в рабочее время. Неужели меняли окрас синего лица своего, на результаты собственного труда глядючи? Это уже ближе к истине. А значит, совесть-то все-таки была в тягучие те времена). Даже праздник Великого октября-ноября был красным. Ну а уж фильму, повествующему сразу о двух революциях, как говорится, сам Он повелел. Хотя Он, наверное, с самого начала хотел совсем другого. Гложет какая-то, непонятно откуда взявшаяся убежденность — не нужны Ему были изначально ни революции, ни гражданские войны. Но, что уж сделано, то сделано — бес попутал пролетариев. Принялись они за разрушение святых обителей, путая веру с деяниями отступивших от нее продавцов «опиума для народа». И устроил Он тогда глобальную очистительную клизму для всего бесчинствующего населения. А фильму, в конце концов, было присвоено название: «Красные колокола». Колоколам не было ни за что стыдно. Они красны были раскаленностью своей. Шибко бил в них, прокравшийся украдкой краснощекий лукавый, скликая на Русь смерть и разорение.
