Матвей, обомлеют. Откуда счастье привалило, молвить никому не буду – ни к чему себя на плаху подставлять, хватит, нахлебался горя всякого, а злых глаз и ушей множество, того и гляди либо сглазят, либо нашепчут кому от зависти. Золото по-тихому сбывать буду, в городе где-либо, а может, и ещё далее, осторожно и скрытно. А как увидят мою зажиточность, так пусть жаба и гложет Ряхова и Перевалова. Пусть! Пусть гложет!..» У Матвея от последних рассуждений на душе как-то отпустило, просветлело.
Семён с Матвеем добрались быстро до Разумного и Кожемяки. С радостью те встретили Драгуна и Брагина, к тому ж завидев крепких оленей, торжествовали и высказывали слова одобрения.
К ночи все вернулись к землянке. Как бы иными глазами теперь смотрели на своё убогое жилище. Им оно виделось опостылевшим, хотелось быстрее покинуть этот кров и места своего тревожного обитания. Привязав оленей, наспех поужинали и улеглись спать. Дальнейшие дни обещали быть особенными – они с золотом! Теперь обеспечены на всю оставшуюся жизнь! Надо только выйти из тайги, пройти её глухими нехожеными тропами, достичь родных мест, и жить в удовольствие, о котором лишь много лет мечтали.
Менее десятка дней команда Драгуна спирт развозила по приискам и старательским участкам. Торопились, а чтоб скорее сбыть, продавали дешевле. Оттого рабочие брали спирт с запасом, без сожаления освобождались от части заработанных денег и припрятанного на чёрный день подъёмного золота. Всё же раз чуть было единомышленников не изловили, но скрылись – вовремя известил свой человек об опасности.
С особой осторожностью всё же от спирта Драгун с друзьями освободились и вернулись в лагерь. Теперь, когда все большие дела были завершены, осталось за малым – разрушить землянку и покинуть место своего пристанища. Время этому отвели на раннее утро, с тем, чтобы спозаранку выйти в столь дальний путь.
И утро наступило.
Четверо всадников тронулись в дальнюю дорогу через тайгу по неведомым доселе им тропам. Замыкал этот небольшой отряд Матвей Брагин. Путь лежал неблизкий: через перевалы гольцов, через мари и болота, лесные заросли; гнус тучами сопровождал ездоков, мошка и комары лезли в глаза, кусали лицо и руки, а оттого часто отмахивались, ругая назойливую мелкую тварь.
Но всё это не омрачало путников. Все четверо ехали на оленях и тонули в мечтах о дальнейшей благодатной жизни. У каждого при себе была своя доля золота, что подняли со дна речки, и деньги, накопленные за последние годы и за только что проданный спирт. Всякого переполняла душу радость и восхищение собой, желание как можно быстрее преодолеть необозримые и труднопроходимые лесные дебри, осилить глухую тайгу, оказаться среди родных.
Изначально охватившая Брагина радость от возвращения в деревню богатым человеком постепенно сменилась раздумьями о времени, прожитом на прииске Мариинском, о заговоре и как покинул он промыслы. Ему вспомнились убитые бандой на зимовье Гераськино копачи-старатели, содержатель зимовья Климент и лишённые жизней служащие приисков. Предстали перед глазами погибшие напарники Упырь, Клин, Проха, Пестриков и двое братьев – Лёшка и Гришка. Ушли компаньоны в иной мир, не обретя на земле своего счастья. От этого на душе у Брагина стало неуютно, и он вдруг осознал, что драгоценный металл, который наконец-то у него в руках, запачкан людской кровью, и даже не запачкан, а ею омыт, и это никогда не забудется. Это навсегда останется в его сознании, и золото, принося ему достаток, будет каждый день видеться, наверное, презренным металлом и стоять, словно бельмо в глазу на всю оставшуюся жизнь.
Брагин задумался: «Принесёт ли это золото мне счастье, не будет ли оно терзать душу до скончания моего века?.. Ведь какой грех на душе тяжкий…» Тут он словно встрепенулся, отогнал тяжкие мысли и внимание переключил на напарников, неспешно продвигавшихся впереди на оленях с вещмешками, на окружавшие его таёжные просторы и горизонт, обрамлённый очертаниями гольцов и сопок, на облака, плывшие в недосягаемой голубой бездне.
Однако мысли опять его вернули к прежним рассуждениям.
«Надо бы до дел грядущих наперво в церковь сходить – исповедоваться, ибо грехи мои тяжкие ранее времени к земле преклонят. – Матвей глянул в небо, снял шляпу, прижал её к груди и еле слышно прошептал: – Господи, упокой души мною загубленные, не гневайся на раба твоего божьего Матвея. Прости меня и сохрани грешного…»
Часть II. Вольная каторга
Ранняя заря только собиралась коснуться гольцов, покрытых ослепительным снегом, но ещё нетронутые ранними лучами солнца виделись не белыми, а иссиня-серыми. Безмолвные сопки, окружавшие посёлок, затерявшийся средь лесных просторов, придавали постройкам больше таинственности и кажущегося покоя.
Тайга ещё не проснулась, но люди, что жили и работали в этих местах, уже не спали. Вставали задолго до рассвета оттого, что нужда поднимала каждого так рано.
Длинной и беспорядочной вереницей, начинавшейся от бараков, шли люди в сторону шахтных копров и террикоников, видневшихся в низовье долины. Это были горняки, и выглядели они однообразно. В серых телогрейках, в заштопанной на сто рядов робе, в шароварах, заправленных в сапоги, кто в старой шляпе, кто в изрядно поношенной кепке или шапке.
Феодосиевские приискатели шли на работу, где в долине речки их ждали горные выработки с золотоносными россыпями, тачки, лопаты, кайлы, бутары. В людской веренице шли и несколько лошадей, запряжённых в колёсные телеги. Мужики, что управляли ими, понукали своих коней, иногда слегка похлёстывали вожжами и для острастки покрикивали. На ходу, кто меж собой вёл разговор, кто встревал в чужую беседу, а больше люд шёл молча, думая о своей жизни, выстраданном времени, наболевшем.
– На энтот месяц ноне Самохвалов-то наказ дал: аж два пуда отмыть, вот ведь прорва какая, – промолвил высокий худощавый рабочий.
– Я так скажу тебе, Силантий, сколь матушка-природа заложила в свою утробу подземную, столь и выдадим золота, не только от нашего усердия их потреба зависит. А им что, господам, и два и три и больше дай, им всё одно мало, уж все жилы из людей вытянули, – махнул рукой собеседник.
– И не говори, в этом тяги у них хоть отбавляй.
– Все одеяла на себя власти тянут, оттого и пухнут как на опаре, а мы день и нощно горбатимся и тоже пухнем, только не от богатства обещанного, а от бытия проклятого.
– Что верно, то верно… Ты, Фёдор, слыхал, на Андреевском опять в забое нескольких горняков завалило? – сменил разговор Силантий.
– Слыхал, как не слыхал. Двоих-то вроде как выскребли, а трое так и остались. Нашла могила бедных, сколь саженей
