Читаем без скачивания Путь Короля. Том 1 - Гарри Гаррисон

Не сдвинувшись с места, Бранд коснулся ладонью навершия меча. Когда расстояние между ними сократилось до трех шагов, Ивар воздел перевязанную руку так, чтобы ее увидели все воины.

— Когда рука у тебя выздоровеет, я вспомню об этих словах, Бранд, — промолвил Ивар.

— Когда у тебя срастется плечо, я тебе о них напомню.

И тогда за спиной Ивара пророкотал холодный как камень голос. Голос Сигурда Рагнарссона, Змеиного Глаза.

— Нам надо многое успеть сделать. Войско не может тратить время на болтовню о каких-то мальцах. Так я сказал, и так будет. Мой брат Ивар должен свести счеты за украденную женщину. За спасенную жизнь он расплатится с мальчишкой, оставив его в живых. И не будет его калечить так, что жизнь ему станет не нужна. Но помните — мальчишка был одним из нас. Когда же на нас напали, он вел себя не как настоящий товарищ, а бросился обделывать свои делишки. Если он войдет в команду Бранда-Убийцы, то пусть усвоит один урок. Нет, руку мы ему не отнимем — ему нечем тогда будет воевать. И не яички, потому что его нельзя обвинить в краже женщины. Войско требует у него глаз!

В один миг грянули восторженные вопли. Шеф едва стоял на ногах.

— Не оба глаза! Только один. Что скажет на это войско?

Рев ликования. Клацанье стали. Шефа подхватывают, тащат в сторону чьи-то руки, но не туда, где стоит плаха, а в противоположную. Люди расступаются, и он видит перед собой жаровню, мерцание углей, раздувающего мехи Торвина. Со скамьи ему навстречу поднимается Ханд, бледный, с трясущимися губами.

— Только не дергайся, — бормочет он по-английски, и в ту же секунду кто-то бьет Шефа сзади по ногам, оттягивает назад голову. Краем сознания Шеф вдруг понимает, что мускулистые руки, словно скобой захватившие его голову, принадлежат Торвину. В бешенстве он пытается освободиться, крикнуть ему в лицо, что он — предатель. В рот ему втыкают кляп, и язык закатывается к нёбу. Медленно тянется к нему раскаленная добела игла, ближе, ближе; он начинает визжать, пытается вертеть головой, закрыть намертво глаза, но палец растягивает его веко…

Захват, сжимающий его, вдруг становится еще жестче. Огненное жало застывает напротив его правого глаза. Боль, судороги, белый всполох, застилающий весь глаз, проникающий в каждый уголок мозга. Океан крови и слез. И, кажется, где-то вдалеке шипение испепеляемой плоти и опущенной в лохань стали…

Он висел в воздухе. В глаз его было воткнуто что-то острое, наполнявшее все его существо неубывающей, пронзительной мукой. Стараясь унять ее, он то и дело подергивал лицом, напрягал желваки на шее. Боль не отступала, даже не притуплялась. Она желала остаться там, где была. Но странное дело — она, казалось, не мешала ему. Сознание его не было затуманено; он продолжал думать, размышлять, вовсе не отвлекаясь на телесные страдания.

Ничто не мешало и его другому глазу. Он держал его все время открытым. Немигающий глаз прозревал с того диковинного возвышения, где он сейчас находился, величавую картину. Под ним россыпью виднелись горы, долины, реки, там и сям по морям сновали цветные лоскутки — ладьи викингов. На полях же зыбились облака пыли — то шли армии христианских государей Европы с ордами степных кочевников, всегда готовых броситься в бой. Если же теперь сощурить глаза — нет, только один глаз, — особым приемом, вот эдак, — то он мог увеличить размеры фигур и предметов. Он мог по губам прочитать сказанное военачальниками, окружавшими их всадниками, внять смыслу слов, слетевших с уст византийского императора или татарского хана…

Между ним и остальным миром парили птицы. Громадные твари, которые гордо реяли, не тратя усилий на взмахи крыльев, на ненужное порхание, — лишь легкий трепет пробегал по перьям их крыл. Совсем рядом с ним оказались две птицы. Своими изысканными и пронзительными желтыми зрачками они буравили его; сверкнули, вздернулись их грозные клювы. Вороны. Они прилетают, чтобы выклевать глаза висельникам. Человек и птицы не отводили друг от друга немигающего взгляда. Потом, вдруг ударив крылами, они в тот же миг сгинули.

Шип, воткнутый в глаз. Неужто он висит только на нем? Похоже, что так. Но ведь тогда он должен был давно умереть; если человеку проколоть глаз, мозг и прибить его к дереву, он, ясное дело, умрет! Сквозь слой коры отдавалось в его голове биение животворных соков, мощный поток, который расположенные на немыслимой глубине корни посылали ветвям, раскинувшимся в заоблачной выси, — так высоко, что ни одному человеку никогда не хватит сил до него доползти.

Проколотый глаз вновь заставил его скрючиться от боли. Руки же по-прежнему болтались внизу, как руки висельника. И вновь явилось воронье — прожорливое, жадное, умное, выжидающее первый же признак слабости. Они вновь подобрались к нему, захлопали крылами. Вдруг они метнулись вперед и тяжело опустились на его плечи. Но он знал, что на сей раз ему нечего бояться их клювов. Они прильнули к нему, желая вселить в него мужество. Ибо к нему приближался король.

Взмыв в небо из того места на земле, от которого он отвернул взгляд, перед ним возвысилось некое существо. Было невозможно смотреть на него без омерзения. По обнаженной человеческой плоти струилась кровь, лицо было изуродовано выражением непереносимой боли. Спина же была разъята от поясницы надвое, в подражание распахнутым крыльям ворона. Грудь осела и сморщилась, над сосками свисали комки пористого мяса. В руке же оно сжимало собственный хребет.

На мгновение чудовище зависло перед ним, пожирая его взглядом. «Оно узнало меня, — подумал повешенный. — Ему жаль меня». Но оно сейчас отправлялось странствовать за пределы девяти миров, следуя иному своему уделу, который суждено повторить немногим, а быть может — никому.

— Помни, — промолвило чудовище. — Помни тот стих, что услыхал от меня.

Мука в его глазу удвоилась. Он испустил вопль, другой, завертелся на острие, что пронзило его насквозь, что не давало ему сдвинуться с места. Он забился в путах, что лишили движения его одеревеневшие руки. Он открыл глаз и увидел перед собой не девять миров, но склоненное лицо Ханда. Ханда, держащего в пальцах иглу. Он вновь взвыл и попытался поднять руку, чтобы заслонить себя от иглы. Рука, к его удивлению, подалась и судорожно сжала запястье Ханда.

— Эй, потише, — отозвался Ханд. — Все теперь позади. Никто тебя не тронет. Теперь ты карл в отряде Бранда с Галогаланда. И прошлого никто не помянет.

— Но я-то должен помнить! — воскликнул Шеф.

— Что ты должен помнить?

Влага оросила обе глазницы — целую и зиявшую теперь пустотой.

— Но я забыл, забыл, — прошептал он. — Забыл тайну короля…

Часть вторая

Глава 1

Уже долгие мили дорога тянулась через плоскую, добротно осушенную от болот равнину, занимавшую южную часть огромной Йоркской долины, что берет начало в топях Гембера. Но даже такую колею нелегко было одолеть Великой Армии, чьи восемь тысяч воинов, такое же количество лошадей, а также сотни сопровождающих, рабынь-наложниц, предназначенных к продаже рабов дорого обходились английским дорогам. Ибо даже те из них, что мостили еще славные римляне, превращались после прохода войска в жидкое месиво, обдающее грязными брызгами лошадиные крупы. Если же войско это шло по пастушьим тропам да по крестьянским просекам, которыми полна Англия, оно оставляло за собой трясину.

Ратоборец Бранд приподнял руку, с которой еще не снимал повязки, и следующие за ним воины — три корабельных экипажа, сто двадцать пять человек — все, как один, осадили лошадей. Тыловой дозор, замыкавший всю Армию, в мгновение ока встрепенулся. Пытливые взгляды устремились в расстилавшееся повсюду серое, сырое марево, через которое теперь начинал просачиваться тусклый свет.

А двое возглавлявших отряд всадников не менее пристально смотрели вперед, где усеянная грязными рытвинами дорога, шириной в четыре размаха, кривой петлей спускалась вниз — по-видимому, к пойме очередной речушки. Еще дальше, в нескольких сотнях ярдов от наблюдателей, начинался подъем, на котором виднелась все та же дорога. Но между подъемом и спуском, там, где должно было быть русло реки, расположилась небольшая ложбинка, густо поросшая дубом и орешником. Раскачивая на крепчавшем ветру высокими коричневыми кронами, деревья теснились у самого края дороги.

— Что скажешь, воевода? — спросил Бранд, расчесывая бороду пятерней левой руки. — Бывает, что человек одним глазом увидит больше, чем все остальные — двумя.

— На кое-что мне и полглаза хватит, — невозмутимо возразил Шеф. — Вон от того лошадиного дерьма у края дороги пар больше не валит. Все ушли далеко вперед. А мы еле плетемся. У йоркширцев куча времени, чтобы забраться им в хвост или нам устроить встречу…