которой ты отвечал, когда в Школе какой-нибудь коммунист выплевывал этот лозунг по любому поводу)»[213]. Семья Бьянко пробудет в Париже несколько недель начиная с 10 июля и предложит Маргерит и Жаки пожить в их квартире. Но в этот раз пришла очередь волноваться Люсьену: после негативного отчета ему грозит назначение в «боевую часть в Алжире»[214], из-за чего он будет вынужден оставить молодую жену и ребенка во Франции. Деррида приложит все усилия, чтобы семья смогла приехать в Колеа.
Люсьен Бьянко приезжает в Алжир 1 сентября и сначала поступает в распоряжение в свою часть неподалеку от Константины. Коко, испытывающий отвращение к тому, что должен участвовать в этой несправедливой войне и терпеть речи своего капитана, выступающего за французский Алжир, говорит, что готов преподавать французский или даже немецкий, если нет свободного места учителя истории и географии. На самом деле он мог бы согласиться «и классы подметать, лишь бы быть в Колеа»[215]. 15 сентября он получает официальное назначение: распростившись с военной формой и тяготами армейской жизни, он прибудет в Колеа 25-го числа, где будет вести занятия у тех же учеников, что и его бывший сосед по комнате.
В течение года Люсьен Бьянко со своей супругой Тактак и маленькой дочерью Сильвией будут жить в том же доме, что и чета Деррида, и есть за тем же столом в столовой, чуть поодаль от офицеров. Тем не менее отношения с последними остаются крайне натянутыми. Один из солдат срочной службы, проходивший подготовку с Жаки в Фор-де-л’О, которому надоели разговоры «ультрас», однажды встает, забирает свою тарелку и пересаживается за стол Деррида и Бьянко. «Так, по крайней мере все ясно», – громко заявляет он.
В Париже ситуация быстро меняется. На референдуме 28 сентября 1958 года французы должны ратифицировать Конституцию Пятой республики – за нее примерно 82 процента голосов. Спустя несколько недель проходят выборы в законодательные органы. Деррида, все еще прописанный в Париже, доверяет проголосовать за него Луи Альтюссеру, пусть даже выбирают они далеко не одно и то же. Они пишут друг другу, используя замаскированные или метафорические выражения, чтобы обмануть цензуру. Альтюссер довольствуется объяснением, что он сделает все «необходимое»: «Я проголосую в первом туре за того, за кого ты говоришь. А если ему придется выбыть во втором туре, я поступлю согласно его указаниям. Надеюсь, что ты все еще в преподавательском корпусе и что с приходом осени атмосфера стала полегче. Скажи мне, что там с метеорологическими прогнозами»[216]. Через несколько недель он заверяет его: «Ты проголосовал, как хотел… Вот твоя карточка». Но по концовке письма можно понять, что их политические взгляды разнятся: «Я в любом случае желаю тебе доброго Рождества и прими искренние заверения в моей дружбе»[217].
21 декабря 1958 года генерал де Голль становится первым президентом Пятой республики, которая была выстроена под него.
Благодаря тому, что семьи Деррида и Бьянко держатся друг друга, следующие месяцы проходят не так тяжело. Крайне обеспокоенные войной, они часами слушают радио и читают газеты.
Каждую неделю Жаки и Люсьен вместе ходят покупать газету France Observateur. Книжный магазин в Колеа заказывает всего лишь два экземпляра, и они гадают, кто же другой покупатель: многие считают еженедельник антифранцузским изданием, поэтому нужно быть крайне осторожным. Семейства Бьянко и Деррида часто читают одни и те же книги: «Доктора Живаго» Пастернака, которого только что перевел Мишель Окутюрье, «Зази в метро» Кено, а также романы Генри Миллера и Фолкнера, привезенные из США. Маргерит переводит «Жизнь Клима Самгина», не слишком веселый роман Горького. Что касается Жаки, иногда он пытается снова сесть за свое введение к «Началу геометрии» Гуссерля, но после 19 учебных часов в неделю в Колеа, трех часов в столице Алжира на курсах секретарей, нескольких частных уроков и переводов английских газет в генерал-губернаторстве у него почти не остается времени на самого себя[218]. Он объясняет это Мишелю Монори:
Все это, можешь себе представить, существенно уменьшает мои шансы на одиночество, то есть на дыхание. Не считая определенных «эпох», когда во мне пробуждается дьявольское стремление и создается впечатление, что я вижу мир с изнанки и вниз головой, я со всем этим соглашаюсь… позволяя себе лишь вздохи, о которых быстро забываю, с несколько бесчувственной трезвостью и глухим смирением тех, кто продолжает жить, поскольку забыл, что воздух стал более разряженным[219].
Несмотря на удаленность, университетский мир все же дает о себе знать. В феврале 1959 года Морис де Гандийак предлагает своему бывшему студенту принять участие в «Диалогах в Серизи», которые должны состояться летом и будут посвящены теме «Генезис и структура». Деррида мог бы выступить с докладом о Гуссерле, развив свой диплом. Но главное, с точки зрения Гандийака, – это «свободная дискуссия в тесной компании», в которой будут обсуждаться доклады, и все это «на фоне тучных нормандских нив». Там будут «феноменологи, диалектики (идеалисты и материалисты), логики и эпистемологи, историки экономики, искусства и языка, этнологи, биологи и т. д.». Диалоги будут «по возможности гибко» модерировать Люсьен Гольдман и сам Морис де Гандийак[220]. Хотя Деррида побаивается этого первого публичного выступления, он не может не принять столь лестного предложения.
Именно в этом году – а не в 1957-м, как он скажет впоследствии на защите своей диссертации, – он официально заявляет ее тему: «Идеальность литературного объекта». Хотя работа ориентируется на Гуссерля, она должна вывести Деррида на проблематику, являющуюся в основном его собственной, то есть в направлении, которое с юношеских лет имеет для него наибольшее значение:
Для меня тогда вопрос был в том, чтобы приспособить техники трансцендентальной феноменологии, в большей или меньшей степени перестраивая их, к разработке новой теории литературы, того типа весьма определенного идеального объекта, коим является литературный объект… Ведь я должен без особых уточнений и оговорок напомнить, что самый устойчивый интерес у меня, даже, если это возможно, до интереса философского, был к литературе, к так называемому литературному письму.
Что такое литература? И прежде всего что значит писать? Как письму удается проблематизировать даже вопросы «что это» и «что это значит»? Иначе говоря – и вот, собственно, это «иначе говоря» и было мне важно, – как и когда запись становится литературной и что тогда происходит? Чему и кому она тогда обязана? Что происходит между философией и литературой, наукой и литературой, политикой и литературой, теологией и литературой, психоанализом и литературой – вот самый
