Читаем без скачивания Ловкачи - Александр Дмитриевич Апраксин

опасался более, как бы его больной куда не заехал, и через полчаса они катили вместе по Арбату в наемной карете.

Потом кучер свернул в один из многочисленных переулков.

Странным показалось Пузыреву, зачем это Страстину понадобилось сюда ехать? Но вскоре дело разъяснилось.

– Прикажите кучеру остановиться, – попросил больной.

– Что вы хотите делать? – спросил его Пузырев. – Кто тут живет?

– Не беспокойтесь, я из экипажа не выйду, нет. Я только хотел показать вам дом, в котором жила девушка, взявшая мое сердце и, быть может, мою жизнь… Теперь она замужем, а я…

Он не выдержал и, взяв руку Пузырева, в сильном волнении сказал:

– А теперь пускай кучер едет. Я еще раз хотел увидать этот дом, в котором тщетно надеялся найти счастье. Поедемте.

Григорий Павлович Страстин более не распространялся о пережитом им горе, да и Илья Максимович не расспрашивал его. Он давно уже знал кое-что из его романа и предполагал даже, что вся эта печальная история и являлась главною причиною его неизлечимого недуга.

Кучеру наемной кареты было приказано ехать домой, но дорогою Страстин попросил своего спутника:

– Нельзя ли, Илья Максимович, еще проехать нам по всему Кремлю? Хочется хоть ночью, при лунном свете, взглянуть и полюбоваться на гордость и красу Москвы.

Конечно, и это желание было исполнено. Наконец вернулись домой. Больной даже от столь короткой прогулки в закрытом экипаже, а может быть, и от волнения чувствовал некоторое утомление и вскоре лег.

– Постарайтесь заснуть, – советовал ему Пузырев, – и если есть, то примите-ка на ночь еще один мой порошок. Завтра в путь, и надо для этого быть бодрым. Я тоже отправлюсь к себе, уложу с вечера мои скудные пожитки да завалюсь пораньше.

– Какой вы добрый! Чем и когда отблагодарю я вас за все? – повторял уже неведомо в который раз расчувствовавшийся Страстин.

На другой день действительно с почтовым поездом Курской железной дороги ровно в три часа дня они оба выехали на благодатный юг. Места у них были во втором классе, и дорогою Пузырев старался окружить больного возможным комфортом.

По приезде на место Илья Максимович немедленно побежал искать приличное помещение, не желая жить все время в гостинице.

Он удачно попал, по указаниям местного извозчика из крымских татар, на недурную квартирку со скромной, но приличной обстановкой. Квартирка помещалась в совершенно особом флигельке, состояла из трех комнаток, к ней прилегал небольшой садик, а что касается продовольствования, то хозяева взялись доставлять своим постояльцам обед из двух блюд и ужин из одного за сравнительно добросовестную цену.

Хозяева эти состояли из вполне приличной семьи, поселившейся сюда ради благоприятных климатических условий. Он, то есть глава семьи, что-то писал и куда-то каждый месяц отсылал под заказною бандеролью, взамен чего обыкновенно недели через две им получались по почте книги и денежные повестки почти всегда рублей на двести. Она, то есть хозяйка, была молода, симпатична и всегда улыбалась. По утрам она хлопотала по дому и, видимо, много времени посвящала кухне, а вечером она либо уходила с мужем, либо сидела перед домом рядом с ним и любовалась на море, быстро чернеющее и загадочно шумящее с наступлением ночи.

– Я должен вас предупредить, – сказал ей Пузырев, когда они порешили все остальные вопросы, то есть о деньгах, о пище и т. д., – что мой сожитель – мой друг и что на обязанности моей лежит охранение его от всяких беспокойствий. Вот наши паспорта. Меня зовут Григорием Павловичем Страстиным, а его Ильей Максимовичем Пузыревым. Да, да, я именно об этом вас предупреждаю, чтобы как-нибудь не перепутать, и прошу вас, как лично, так и через прислугу, всегда за всем обращаться исключительно ко мне. Мой бедный больной друг, Илья Максимович Пузырев, должен находиться вне каких бы то ни было забот, и я даже не намерен допускать к нему прислугу, тем более что в его болезненном состоянии так возможна раздражительность. Прошу же всегда и во всем иметь дело исключительно со мною, вашим покорнейшим слугою. Меня зовут Григорием Павловичем Страстиным.

XIX. Перекрестные огни

Любарские – фамилия домовладельцев в Ялте, где Пузырев нанял квартиру, – жили своею жизнью и более возвышенными интересами, нежели праздное любопытство о соседях.

Если Пузырев особенно напирал на то, что его фамилия Страстин, то действовал он из осторожности. Эта настойчивость, впрочем, нисколько не удивила молодую хозяйку. Она сочла нужным сказать своему жильцу, что вообще и он, и его больной друг будут во флигеле предоставлены всецело самим себе и что без зова даже горничная никогда не переступит порог их домика.

Пузырев внес ей деньги за месяц вперед и поехал в гостиницу за больным, переселять его во флигель.

Но отныне для тех немногочисленных людей, с которыми и то изредка приходилось иметь дело Пузыреву, он уже не считался Ильею Максимовичем Пузыревым, а был не кем иным, как Григорием Павловичем Страстиным.

Это, конечно, требовалось для задуманного страхового вопроса. Но, само собою разумеется, больной ничего не знал.

Для удачного выполнения преступного плана Пузыреву нужно было поступить именно так. В этом и заключался весь его план. Но в исполнении его встречались некоторые затруднения, вследствие чего он всегда – с момента приезда в Ялту – находился как бы на страже. Малейший, пустяк вызвал бы подозрения…

Так, например, горничная в его отсутствие могла бы зачем-либо сама войти или даже просто понадобиться больному. Неминуемо она назвала бы его по имени-отчеству. Это было бы достаточно для замечания с его стороны, что она ошибается и что не он Илья Максимович, а тот, другой.

И Пузырев решил сразу, с первого же шага, принять необходимые меры к устранению подобного случая.

Он спросил служанку:

– Как тебя зовут, милая?

– Дуняшей.

– Это ты будешь прибирать наши комнаты да одежду нашу чистить и обед нам подавать?

– Я-с, барин. Опричь меня-то и некому-с. Кухарка-то по своей части.

– Вот и отлично. Я только должен тебя об одном предупредить: и меня, и товарища моего ты никогда по имени-отчеству не называй, а зови всегда «барином». Понимаешь?

– Понимаю, барин.

– Ну да, вот так, а то мы с ним этого терпеть не можем. Затем имей в виду еще, чтобы ни за чем, ни за малостью, ни за серьезным, никогда к нему не обращаться. Всегда со всем, что понадобится, приходи прямехонько ко мне. Письмо ли придет, что бы там ни было, все ко мне. Поняла?

– Поняла-с, барин. Мне и барыня моя так же наказывала, потому, говорит, они у