рассказать мне, как он и его семья пережили те дни после трагедии и разоблачения. Я написал это, попытавшись влезть в его шкуру, – бессовестный поступок с моей стороны, тем более что он попросил меня не выводить его в книге под настоящим именем, – но очень скоро понял, что не смогу это сделать чисто технически, да и не имею морального права (в данном случае это совпадает) придерживаться его точки зрения. Поэтому предложение, которое Вы сделали мне полушутя в Вашем последнем письме, – избрать точку зрения ваших сменявших друг друга все эти годы собак – меня не только позабавило, но и убедило в том, что Вам знакома эта трудность. Знакома, вероятно, даже лучше, чем мне, ибо это и есть цель того умственного и духовного труда, к которому приступили Вы: докопаться до себя, заполнить этот пробел, который столько лет ширился на месте того, кто в Вас должен говорить «Я». Разумеется, я не стану говорить за Вас от первого лица, но в таком случае мне остается говорить «Я» только от своего собственного. От своего имени, не прячась за очевидца, реального или вымышленного, и не прикрываясь лоскутным одеялом из сведений, претендующих на объективность, рассказать то, что в вашей истории интересно лично мне и находит отклик в моей жизни. Но я не могу. Слова не даются, и «Я» звучит фальшиво. Так что я решил отложить эту работу: она еще не созрела. Но мне бы не хотелось, чтобы из-за этого прервалась наша с Вами переписка. Честно говоря, мне будет даже легче писать Вам и, наверное, мы лучше поймем друг друга после того, как я отложу этот замысел, в котором у каждого из нас был свой интерес: без него будет как-то свободнее…Вильфранш-сюр-Сон, 10 декабря 1996
Уважаемый Эммануэль Каррер,
Я прекрасно понимаю, в каком Вы положении. Ценю Вашу искренность и мужество: проделав такую большую работу, Вы сочли за лучшее смириться с неудачей, чем ограничиться журналистским изложением, не отвечавшим Вашему замыслу.
Мне придает немного сил сегодня, во‐первых, то, что я больше не одинок в моих поисках истины; во‐вторых, мне кажется, что я начинаю улавливать тот самый внутренний голос, исполненный смысла, который до сих пор мог проявляться лишь через симптомы или деяния. Я интуитивно чувствую, что главное для меня – услышать в себе слово, подтвержденное кем-то, кто его слушает и в ком оно откликается. Еще мне кажется, что эта невозможность сказать «Я» от собственного лица, рассказывая обо мне, связана отчасти с тем, что мне самому затруднительно сказать «Я» о самом себе. Даже если я сумею это преодолеть, будет слишком поздно. И как невыносимо думать, что, если бы мне удалось добраться до этого «Я», а через него до «Ты» и «Мы» вовремя, я смог бы сказать им все, что должен был сказать, прежде чем насилие сделало дальнейший диалог невозможным. Но все же, несмотря ни на что, уныние – смертный грех, и я, как Вы, верю, что время все изменит и позволит обрести смысл. Я пишу эти слова и вспоминаю фразу Клоделя: «Время – смысл жизни». Думаю, что есть смысл слова, есть смысл как польза, есть здравый смысл… Если найдется смысл этой страшной реальности, она станет истиной и, быть может, окажется совсем иной, чем та, что казалась само собой разумеющейся. Если это и вправду истина, в ней будет исцеление для тех, кого она впрямую касается…
Как я предсказывал, сам не особо в это веря, переписка наша пошла легче после того, как я отложил книгу. Он стал рассказывать мне о своей нынешней жизни, о тюрьме. Из Бурк-ан-Брес его перевели в Вильфранш-сюр-Сон. Мари-Франс ездила к нему каждую неделю, навещал его и еще один попечитель по имени Бернар. Поначалу он побаивался: сокамерники не жалуют детоубийц. Но его почти сразу узнал один местный туз и взял под крыло: в свое время, когда оба были на свободе, он как-то раз подвез этого самого туза и не только не спросил денег, но и дал двести франков на хороший обед. Этот великодушный поступок заслонил ужас его преступлений, и он стал популярным. Ален Кариньон, местный авторитет, предложил ему вместе совершать утреннюю пробежку. Когда поступал трудный заключенный, его помещали к нему в камеру, рассчитывая на умиротворяющее влияние, которое он оказывал на окружающих. Он занимался библиотекой, участвовал в секциях литературного творчества, информатики и комиксов. Чтобы занять себя каким-нибудь делом на долгий срок, начал изучать японский. А когда я написал ему о своем деле на долгий срок, к которому как раз тогда приступил, – это был новый перевод Библии, над которым работали специалисты в соавторстве с писателями, – он просто загорелся. Поскольку на мне было Евангелие от Марка, он читал его с особым благоговением, сравнивал пять переводов, имевшихся в библиотеке, и с удовольствием сообщил мне, что двоюродным дедом Мари-Франс был не кто иной, как отец Лагранж, основатель Иерусалимской библейской школы. Шла речь о том, чтобы я приезжал в Вильфранш-сюр-Сон с лекциями в рамках благотворительности, но его перевели оттуда, когда это было еще в проекте.
Навестил я его только один раз. Этот визит, которого я побаивался, прошел хорошо, даже слишком. Меня это порадовало, но и немного покоробило. Чего я ожидал? Что, совершив эти жуткие деяния и оставшись в живых, он будет посыпать главу пеплом, бить себя в грудь и каждые пять минут кататься по полу, исходя смертным воем? Он пополнел с тех пор, как я видел его на суде, и, если не считать бесформенной тюремной одежды, надо думать, вполне походил на прежнего милейшего доктора Романа. Он был явно рад меня видеть и принимал как дорогого гостя, извиняясь за неудобства комнаты для свиданий. Пожалуй, слишком широко улыбался, и я тоже. Не было ни долгих пауз, ни излияний в духе Достоевского. Мы беседовали о том о сем, как не очень близко знакомые люди, которые, встретившись, например, на курорте (а мы – на суде в Эне), обнаружили, что им есть о чем поговорить. О прошлом не было сказано ни слова.
В следующем письме он спросил, как называется моя туалетная вода:
«Вам это может показаться глупым, но я ее, кажется, знаю, и, возможно, если вспомню название, то всплывут и воспоминания, связанные с ней. Вы, может быть, знаете, что Флоранс увлекалась ароматами и очень дорожила своей коллекцией образцов духов, в которой было несколько сотен флакончиков: она начала собирать их еще подростком. Я имел случай убедиться во время следственных экспериментов в том, какая тесная связь существует между нервными центрами обоняния и памяти, если узнать
