— «Новый век»? — переспросила Ева, поворачиваясь и тут же забывая о своей обиде. — Предприятие, на котором работает мой отец, недавно закупило в этом самом «Новом веке» партию компьютеров. Вот это да! Я и подумать не могла, что эта фирма принадлежит тебе. Как интересно и странно устроена жизнь!
— Ты права.
Ева тоже взяла со стола бокал. На протяжении некоторого времени оба в молчаливой задумчивости потягивали вино и смотрели, как колеблется желтоватое пламя свечей.
Молодая женщина думала о том, что, если бы в эту самую минуту Себастьян повторил те слова, которые говорил ей в тот роковой вечер в Глазго, если бы опять предложил быть вместе, она пошла бы за ним на край света…
Но вряд ли после того, как я выставила его вон, он станет передо мной унижаться, захочет сделать мне столь серьезные предложения, размышляла она, почему-то не испытывая ни отчаяния, ни мучительно-бессмысленного желания каким-то образом изменить прошлое, что-то исправить. Я люблю его и должна радоваться тому, что имею. Его присутствию, нашей легкой беседе, этому волшебному вечеру. Надо уметь ценить то, что судьба мне дарует. По-моему, именно это пыталась мне втолковать тетя. Да, точно. Я люблю Себастьяна, он рядом, мы одни в этом номере…
Так зачем ломать голову над чем-то еще?
Ева медленно поставила бокал на столик и повернула голову. Себастьян смотрел теперь не на пламя свечей, а на нее.
Если секунду назад, задавшись вопросом, по-прежнему ли он серьезно увлечен ею, она могла засомневаться, то сейчас, глядя в его глаза, не задумываясь, ответила бы «да». Взгляд Себастьяна говорил не только о желании интимной близости, но и о более глубоких, более возвышенных эмоциях.
Объятая жаром и словно заколдованная, Ева стала медленно наклоняться к нему.
Когда их губы коснулись друг друга, страсть, копившаяся в душе обоих целый год, вырвалась наружу сметающей все на своем пути лавиной. И для Евы стало совершенно неважно, что последует за этим вечером, — она полностью отдалась на волю чувств.
За окном была глубокая ночь. С улицы сквозь приоткрытое окно лишь изредка доносились шаги загулявшихся где-то и возвращающихся в отель только сейчас туристов да шум и в это позднее время несшихся по дороге автомобилей. Свечи в подсвечнике, такие стройные и высокие поначалу, догорали.
Ева лежала на кровати спиной к нему. Лежала молча и не шевелилась, но Себастьян чувствовал, что она не спит. В растрепавшихся прядях ее густых волос играли отблески свечей, потрясающе изящный изгиб талии казался позолоченным.
Себастьян смотрел на эту женщину и после познанного в ее пылких объятиях блаженства ощущал себя навек и безвозвратно принадлежащим ей.
Ему хотелось сочинить для нее прекраснейшие стихи, написать ее на холсте маслом вот такой, обнаженной, расслабленной, беззащитной, выразить все то, что, глядя на нее, испытывал при помощи музыки. Но, увы, он не был ни поэтом, ни композитором, ни художником. Не мог даже в данное мгновение рассказать о своих чувствах простыми словами, потому что язык его, словно одеревенев, не двигался, а шевелить губами не хотелось — на них все еще сохранялся вкус поцелуев Евы.
Я вкусил райского блаженства, размышлял он. Познал лучшее, что человеку дано познать в этом мире. И за что мне выпало такое счастье?
Чем я заслужил подобную милость судьбы?..
Но когда любовный туман в его голове начал потихоньку рассеиваться, Себастьян с тревогой подумал о том, о чем с момента неожиданной встречи с Евой в аэропорту и до сих пор заставлял себя забыть.
Что она ответит, если я опять попрошу ее стать моей? До конца наших дней… Как отреагирует, если я заведу речь о совместной жизни в новом уютном доме, о создании семьи, о детях?
Себастьян вспомнил, как приезжал к Еве в Глазго и каким пугающе чужим и безжизненным выглядело тогда ее лицо, как она кричала, выгоняя его. И отчаянная надежда на прощение вновь вытиснилась в его душе отвратительным страхом, который он ненавидел в себе, от которого жаждал избавиться.
Если я струшу, не заговорю с ней сейчас, то смогу опять потерять ее, теперь уже навек.
Я должен это сделать во что бы то ни стало, ведь не случайно судьба опять свела нас здесь.
Я должен, должен.
Себастьян уже хотел было коснуться плеча Евы рукой и начать разговор, но не смог пошевелить и пальцем, скованный все тем же идиотским страхом.
Проклятье! Он никогда не страдал трусостью, а теперь вдруг пропитался ею насквозь.
И в самый неподходящий момент! Нет, так дело не пойдет. Надо преодолевать этот чертов испуг, и чем скорее, тем лучше.
Не торопись, возразил ему откуда-то из глубины сознания голос разума. Сначала успокойся, приведи в порядок мысли, подбери нужные слова. А то все испортишь.
Правильно, подумал Себастьян, усмиряя волнение. Все правильно. Надо продумать, что именно следует ей сказать. Чтобы не спугнуть, не рассердить, не обидеть. Она, бедняжка, и так настрадалась в жизни. Я начну, пожалуй, с еще одного извинения. Попрошу у нее прощения за то, что поверил в глупые сплетни и думал о ней — чистой, удивительной — разные гадости. Потом, наверное, опишу свои переживания, расскажу, как тяжело мне было без нее весь этот год… Или нет, распускать нюни лучше не буду. Объяснюсь покороче, поконкретнее…
Ева вздохнула и провела изящной белой рукой по гладкому бедру. У Себастьяна перехватило дыхание, а речь, которую он столь старательно готовил, сию же секунду улетучилась из головы.
— Себастьян, — позвала Ева размеренно-приглушенным голосом, — ты не спишь?
— Нет, — ответил он, и его рука, как бы сама собой, поднялась и мягко опустилась на позолоченную светом свечей талию Евы. — Я совсем не хочу спать, — прошептал Себастьян. — Так бы лежал и любовался тобой до самого утра.
— И тебе бы не надоело это скучное занятие? — Ева повернулась к нему и улыбнулась шаловливой улыбкой.
— Конечно нет, — ответил Себастьян, обнимая ее и притягивая к себе. — Я любовался бы тобой и завтра утром, и на протяжении всего этого отпуска, и всю жизнь.
Он выдержал паузу, желая понять, как она отреагирует на его слова. Ева ничего не сказала, лишь немного напряглась в его объятиях и стала тише дышать.
— Но ведь ты не позволишь мне этого сделать, — продолжил Себастьян чуть смелее. — Завтра захочешь опять поглазеть на слонов и жирафов и в десять часов сбежишь от меня, чтобы занять место в нашем «Хайвей тоурс энд сафарис».
Ева рассмеялась, ощутимо расслабляясь.
— Что, угадал? — спросил Себастьян шутливо-серьезным тоном.
Ева помотала головой.
— Не угадал. Я сбегу раньше, чтобы к девяти успеть на завтрак. Ехать на сафари голодной — это самоубийство — Ах ты мой маленький чертенок! — Себастьян уткнулся лицом в ее шелковистые волосы и поводил по затылку носом. — Я рассказываю, что готов всю жизнь потратить на восхищение ею, а она в это время думает о том, как бы не опоздать на завтрак!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
