разговор чиновничий оборот, канцелярское слово:
А что касается меня,
Возьмите то в расчет, —
Поскольку я лишен коня,
Ни взад мне, ни вперед.
Иные случаи такого сочетания двух стилей не могут не вызвать улыбки. Эта улыбка, и притом очень добрая, чувствуется, например, в стихах Исаковского, когда он приводит хотя бы такое письмо одной юной колхозницы к человеку, в которого она влюблена:
Пишу тебе
Официально
И жду
Дальнейших директив.
Признаться, и я улыбнулся недавно, когда знакомая уборщица, кормившая голубей на балконе, вдруг заявила в сердцах:
– Энти голуби – чистые свиньи, надо их отседа аннулировать!
Фраза чрезвычайно типичная. Аннулировать мирно уживается в ней с отседа и энти.
Но хотя в иных случаях сосуществование стилей и может показаться забавным, примириться с ним никак невозможно, ибо в стихию нормальной человеческой речи и здесь врывается все та же канцелярия.
Официозная манера выражаться отозвалась даже на стиле объявлений и вывесок. Уже не раз отмечалось в печати, что «Починка белья» на нынешних вывесках называется «Ремонтом белья», а швейные мастерские – «Мастерскими индпошива» («индивидуальный пошив»).
«Индпошив из материала заказчика» – долго значилось на вывеске одного ателье.
Эта языковая тенденция стала для меня особенно явной на одном из кавказских курортов. Там существовала лет десять лавчонка, над которой красовалась простая и ясная вывеска:
«Палки».
Недавно я приехал в тот город и вижу: лавчонка украшена новою вывескою, где те же палки именуются так:
«Палочные изделия».
Я спросил у старика продавца, почему он произвел эту замену. Он взглянул на меня, как на несомненного олуха, не понимающего простейших вещей, и не удостоил ответом. Но в лавке находился покупатель, который пояснил снисходительно, что палочные изделия гораздо «красивше», чем палки.
Едва только я вышел из этой лавчонки, я увидел вывеску над бывшей кондитерской:
«Хлебобулочные изделия».
А за углом в переулке меня поджидали:
«Чулочно-носочные изделия» и «Сувенирные изделия».
А чуть я вернулся в Москву, я прочитал на Арбате:
«Строчевышитые изделия».
И неподалеку – над москательной лавчонкой:
«Мыломоющие средства».
А в городе Мукачеве я видел такие объявления на улицах:
«Не засоряйте тротуаров общественного пользования (?!) отходами курительного процесса».
То есть попросту – окурками.
И другое объявление – там же:
«Прием стеклобанок из-под консервной продукции».
Или взять хотя бы слово ванна. Приверженцам бюрократического стиля оно кажется слишком простецким, и они заменили его обмывочным пунктом. Чудесно сказано об этом у Зощенко:
«И тут сестричка подскочила.
– Пойдемте, говорит, больной, на обмывочный пункт.
Но от этих слов меня тоже передернуло.
– Лучше бы, говорю, называли не обмывочный пункт, а ванна. Это, говорю, красивей и возвышает душу. И я, говорю, не лошадь, чтобы меня обмывать».
Соберите эти отдельные случаи, и вы увидите, что все они в своей совокупности определяют собою очень резко выраженный процесс вытеснения простых оборотов и слов канцелярскими.
Особенно огорчительно то, что такая «канцеляризация» речи почему-то пришлась по душе обширному слою людей. Эти люди пребывают в уверенности, что палки — низкий слог, а палочные изделия — высокий. Им кажутся весьма привлекательными такие, например, анекдотически корявые формы, как:
«Обрыбление пруда карасями», «Обсеменение девушками дикого поля», «Удобрение в лице навоза» и т. д., и т. д., и т. д.
Многие из них упиваются этим жаргоном, как великим достижением культуры.
Та женщина, которая в разговоре со мною называла зеленым массивом милые ее сердцу леса, несомненно, считала, что этак «гораздо культурнее». Ей, я уверен, чудилось, что, употребив это ведомственное слово, она выкажет себя перед своим собеседником в наиболее благоприятном и выгодном свете. Дома, в семейном кругу, она, несомненно, говорит по-человечески: роща, перелесок, осинник, дубняк, березняк, но чудесные эти слова кажутся ей слишком деревенскими, и вот в разговоре с «культурным» городским человеком она изгоняет их из своего лексикона, предпочитая им «зеленый массив».
Это очень верно подметил Павел Нилин. По его словам, «человек, желающий высказаться „покультурнее“, не решается порой назвать шапку шапкой, а пиджак пиджаком. И произносит вместо этого строгие слова: головной убор или верхняя одежда».
Вместо несподручно, неудобно эти люди говорят нерентабельно:
– Здесь полочку прибить – будет нерентабельно.
«Головной убор», «зеленый массив», «нерентабельно», «в курсе деталей», «палочные изделия», «конфликтовать», «лимитировать», «гужевой транспорт» для этих людей парадные и щегольские слова, а шапка, лес, телега — затрапезные, будничные. Этого мало. Сплошь и рядом встречаются люди, считающие канцелярскую лексику принадлежностью подлинно литературного, подлинно научного стиля.
Ученый, пишущий ясным, простым языком, кажется им плоховатым ученым. И писатель, гнушающийся официальными трафаретами речи, представляется им плоховатым писателем.
«Прошли сильные дожди», – написал молодой литератор В. Зарецкий, готовя радиопередачу в одном из крупных колхозов под Курском.
Заведующий клубом поморщился:
– Так не годится. Надо бы литературнее. Напишите-ка лучше вот этак: «Выпали обильные осадки».
Литературность виделась этому человеку не в языке Льва Толстого и Чехова, а в штампованном жаргоне казенных бумаг.
Здесь же, по убеждению подобных людей, главный, неотъемлемый признак учености.
Некий агроном, автор ученой статьи, позволил себе ввести в ее текст такие простые слова, как мокрая земля и глубокий снег.
– Вы не уважаете читателя!– накинулся на него возмущенный редактор.– В научной статье вы обязаны писать – глубокий снежный покров и избыточно увлажненная почва.
Статья или книга может быть в научном отношении ничтожна, но, если общепринятые, простые слова заменены в ней вот этакими бюрократически закругленными формулами, ей охотно отдадут предпочтение перед теми статьями и книгами, где снег называется снегом, дождь – дождем, а мокрая земля – мокрой землей.
Ростовский археолог, вместо того чтобы написать:
«В раскопанном мною кургане лежал покойник головой к востоку», – в погоне за мнимой научностью изложил эту мысль так:
«Погребение принадлежало (?) субъекту (!), ориентированному (!) черепом на восток»[48].
«Изобрети, к примеру, сегодня наши специалисты кирпич в том виде, в каком он известен сотни лет, они назвали бы его не кирпичом, а непременно чем-то вроде легкоплавкого, песчаноглинистого обжигоблока или как-то в этом роде», – пишет в редакцию «Известий» читатель Вас. Малаков.
Я никогда не мог понять, почему у одних такой язык называется дубовым, у других – суконным: ведь этим они оскорбляют и дуб, и сукно.
И «научность», и «литературность» мерещится многим именно в таком языке. Многие псевдоученые вменяют себе даже в заслугу этот претенциозно-напыщенный слог.
Нужно ли говорить, что все такие обороты порождены роковым заблуждением, основанным на уверенности невежд, будто научный язык есть непременно язык канцелярский.
Отсюда стремление
