Он нахмурился:
— С этим можно поспорить.
— И вообще, почему ты так рьяно взялся за эту Дейну? Я бы с большим удовольствием посмотрела на ее падение, но твои способы… Не знаю. Ты переходишь всякие границы.
— Почему я за нее взялся? Да хотя бы потому, что если ты не желаешь больше играть в наши игры, то это не значит, что все остальные тоже должны забыть о карьере.
Я слишком хорошо знала Бастьена, чтобы не заподозрить еще какую-то причину.
— Все только из-за этого? Просто старая добрая американская трудовая этика?
— Да, — холодно согласился он. — И в этом нет ничего плохого.
Мы уставились друг на друга одинаковыми глазами Хантеров, и я постаралась объяснить ему взглядом, что знаю больше, чем он говорит. Отвернувшись с каменным выражением лица, он показал, что откровенничать не намерен. Наконец, не желая склоки, я покачала головой:
— Не возражаешь, если я приму горячую ванну?
Он махнул в сторону внутреннего дворика:
— Конечно. Бери тут что угодно. Попользовалась и ушла.
— Ты ведешь себя как ребенок.
Ничего не ответив, он уставился в телевизор.
Я прошла во дворик к джакузи и открыла горячую воду. Хлынула струя с паром, и я с удовольствием вздохнула. После целого дня на холоде это был полный отпад. Я осмотрела густо увитые виноградом решетки. Их было три, а между ними арки. Сумерки сгущались, дом стремительно погружался во тьму, так что я могла не опасаться соседских взглядов.
Я разделась и осторожно попробовала ногой воду. Горячо. Очень горячо. Я отдернула ногу и подождала с минуту, прежде чем попробовать снова. Постепенно, очень медленно, я опускалась в воду. Погрузившись наконец по шею, я с блаженством выдохнула и откинула голову на край. Потрясающе. Ногой я включила пузыри и закрыла глаза. Вдруг я почувствовала, что способна все это забыть. Дага. Парня из клуба. Дейну. Сета. Ладно, Сета, может, и не совсем. Но по крайней мере, все плохое я забыть способна.
Когда волосы завились от пара, а по лбу покатился пот, я поднялась и села на край ванны. Многие не понимают, зачем нужно принимать горячую ванну на улице, а мне так нравится больше, чем дома. Ничто не сравнится с такой сменой температуры.
Охладившись, я снова села в воду, чтобы повторить процедуру. Абсолютно счастливая, я была готова заниматься этим всю ночь.
Полежав в воде несколько минут, я услышала где-то невдалеке треск сучьев. Это было словно в банальной сцене из фильма ужасов, но тем не менее страшно. Я как ошпаренная выскочила из воды и перелезла через бортик под шорох листьев и кустарника.
— Бастьен! — взвизгнула я и побежала к дому.
Он выскочил, бледный и встревоженный:
— Что случилось?
Пятясь, я показала:
— Там кто-то есть.
На самом деле мне ничто повредить не может, но бессмертие не освобождает от инстинктивного страха и осторожности. Позже будет время смутиться от своего девичьего поведения.
Он вышел из дома, всматриваясь в темноту. Мой рыцарь. Я ждала на кухне, вода капала на деревянный пол, сердце все еще рвалось из груди. Через несколько минут он вернулся и помотал головой:
— Там никого нет. Тебе показалось.
— Нет. Я слышала.
— Это был какой-нибудь зверек. Или, может, Риз подрачивал.
Я не отозвалась на шутку, он подошел и обнял меня, не боясь замочить одежду. Я вся дрожала.
— Все нормально, — приговаривал он. — С тобой все в порядке. Ты в безопасности.
Он снял фланелевую куртку и завернул меня в нее. Она была слишком большая, но приятная на ощупь. Я прижималась к нему, все еще слишком взволнованная, чтобы воплотить себе более солидную одежду.
— Ну же, Цветочек. Я здесь. Ты же знаешь, я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.
Вражда, возникшая было после наших стычек, исчезла, и все вдруг стало как прежде. Он отвел меня в спальню. Пока мы шли, я перевоплотилась в сухую Джорджину. Он, тоже приняв обычный облик, уложил меня в постель и лег рядом.
Многие бессмертные не понимают природы отношений между инкубами и суккубами. На протяжении многих лет меня не раз обвиняли в любовной связи с Бастьеном или еще кем-то. Однако правда такова, что за все время, проведенное вместе, у нас с ним никогда не случилось чего-то действительно романтического. Мы были близки, физически и эмоционально, но речь идет о дружбе и ни о чем более.
Ведь если честно, то когда ты большую часть своего существования отдаешься совершенно посторонним людям, глупым кажется не насладиться физической близостью с теми, кто тебе действительно небезразличен. Но опять-таки, под физической близостью я подразумеваю не ту, что относится к категории «только для взрослых» и приводит к оргазму. Поглаживания. Ласки. Массаж. Поцелуи. Все это знаки близости. Я думаю, мы нуждались в них, чтобы оставаться нормальными в условиях нашей жизни. А кроме того, есть определенное утешение, когда знаешь, что твой партнер испытывает точно то же, что и ты. У меня никогда бы не получилось столь же честных отношений, скажем, с Хью или вампирами. Для них это означало бы что-то совсем иное.
Вот почему я лежала полуголой в кровати Бастьена, крепко с ним обнявшись под одеялом. Мы смеялись, вспоминая былые времена, когда спали таким же образом — только менее комфортно. В корабельных каютах. На узких пансионных койках. В трактирах у проселочных дорог. Тогда мы тоже прижимались друг к другу, согреваясь и чувствуя себя в безопасности.
Кончилось тем, что я провела с ним всю ночь. Он держался со мной столь же благопристойно, как Сет. Но с Бастьеном я не металась в постели всю ночь напролет, терзаясь мыслями о вреде, который могу причинить ему по неосторожности. Так крепко я не спала уже несколько недель.
Вернувшись домой на следующий день, я позвонила Сету и осведомилась, был ли он вчера в книжном магазине. Он ответил, что был и Даг вел себя хорошо:
— Он был энергичен и бестолков, но ничего общего с тогдашним.
— Хорошо. Надеюсь, этим все и закончится.
Последовала неловкая пауза, а потом Сет спросил слишком уж небрежно:
— А где ты опять пропадала прошлой ночью? Я звонил довольно поздно, но ты не ответила.
— Ах, да. Всю ночь я провела у Бастьена.
— А-а.
Молчание.
Я поспешила его заверить:
— Это не то, что ты думаешь. Мы просто спали. Совершенно платонически. Просто как…
— Ты и я? Молчание.
— Ничего не произошло. Он мне как брат. Честно. Он последний, к кому ты мог бы ревновать.
— Я не ревную. Не совсем. Но если ты говоришь, что это ничего не значит — значит, это ничего не значит. Мне не хотелось, чтобы ты подумала, будто я обвиняю тебя во лжи. Я знаю, что ты никогда бы так не сделала.
